ВИКТОР СУХОРУКОВ. Актёр театра и кино

Не оставляем время на раздумье, На исправленье сущности вещей… Божественное осени безумье, Оплывший воск Успения свечей.

Народный артист России Виктор Сухоруков в минувшие выходные отметил свой день рождения. Актер поделился с «Вечеркой» своими радостями и немножко — печалями, которые, увы, неизбежны.

С радостью делимся интервью с народным артистом России Виктором Сухоруковым, «Театральная афиша», май 2017, полный номер в pdf доступен на сайте www.teatr.ru

Виктор Сухоруков «И несет мою душу, как по кочкам термоядерным»Показать полностью.

Виктора Сухорукова по праву можно назвать народным артистом – не только благодаря официальному званию, но и безусловной любви и уважению зрителей. Яркая характерность, даже гротеск сочетаются в ролях Виктора Ивановича с безудержной искренностью, исповедальностью. Он с удовольствием меняет маски, легко перевоплощаясь на сцене то в по-детски наивного царя Федора Иоанновича, то в прохиндея Тартюфа, то в лукавого Цезаря Домициана. Сухоруков многолик и харизматичен и в киноработах: среди его героев не только запомнившийся всем киллер Татарин, он же Виктор Багров (брат Данилы Багрова) в картинах Алексея Балабанова «Брат» и «Брат-2», но и безумный мечтатель Павел I в фильме Виталия Мельникова, и совершенно неожиданный настоятель монастыря Филарет – аскетичный монах в «Острове» Павла Лунгина. Но какой бы ни была его роль, неукротимый Сухоруков остается прежде всего собой, со своим особым, обостренным ощущением жизни. Не так давно в Театре им. Моссовета, где теперь служит актер, состоялась премьера спектакля «Встречайте, мы уходим» о приключениях двух стариков-пенсионеров, выброшенных на обочину жизни. Одну из главных ролей играет Виктор Сухоруков, чья мощная, заполняющая пространство огромного зала энергия, кажется, неподвластна законам времени.

– В недавней премьере Театра имени Моссовета «Встречайте, мы уходим» вы играете главную роль – 70-летнего пенсионера, который пытается доказать, что он не беспомощный, что еще способен помочь другим людям. Чем интересна для вас роль человека, который гораздо старше? – Главным для меня в этом спектак­ле было говорить не о стариках и старости, а о времени. В нашем спектакле речь идет даже не о конфликте отцов и детей. Чем цивилизованнее, глобальнее, технологичнее становится мир, тем циничнее, равнодушнее, неразборчивее, как мне кажется, относится молодое поколение к старикам. И их жестокость при этом неосознанная: просто так они живут. Они уделяют больше внимания своим игрушкам – компьютерам, iPad, нежели пожившим, стареющим людям, накопившим огромный опыт. Я обнаружил, что молодые не думают о старости (и правильно делают), только они не понимают, что старость неизбежна. Я вдруг сделал простейшее открытие: старость – это не конец, а всего лишь очередная страница жизни, и сколько продлится этот период, не знает никто. Но не унывайте! Старость – это продолжение жизни. Может быть, у человечества появится рецепт омоложения, превращения, замены кожи. И именно поэтому в финале мы на­игранно, по-клоунски изображаем больных стариков, которые в какой-то момент снимают с себя все отрепья, лоскуты, превращаясь в молодых людей. Мы не акцентируем внимание на старости – на седых висках, одышке, дряблости. Наш спектакль – гимн продолжению жизни. Мы бессмертны, пока живем.

– Каждого вашего персонажа вы наделяете удивительным обаянием. Даже такой отрицательный персонаж, как Тартюф, скорее завораживает публику, чем вызывает отвращение. Как вам это удается? – Я всегда получаю удовольствие от игры. Мне очень нравится слово «ряженый». И какой бы подонок, тварь, отвратительный герой мне ни достался в театре или кино, я буду все равно его играть с наслаждением, удовольствием. Я не осуждаю его, не подчеркиваю своей игрой, что он плохой, мутный, дрянной. Я говорю: он такой! И второе: мне хочется вовлекать зрителя в некую историю, которая его заинтересует, и он пойдет за этой историей, будет сопереживать мне. У меня сейчас семь спектаклей в разных театрах, и везде аншлаги. И когда я вижу битком набитый зрительный зал, я думаю: как я могу халтурить, лениться? Я не имею права быть сонным, больным! В зрительном зале сидят всякие люди, но главное – объединить их интересом к театру, уважением к актерам, благодарностью за увиденное.

– Большая известность к вам пришла после фильмов Алексея Балабанова «Брат» и «Брат-2» в начале 2000-х годов… – Да она бы пришла и в 1990-х, после «Бакенбардов», после самых первых фильмов Балабанова «Счастливые дни», «Замок», если бы не перестройка, если бы не смутное время. И до «Брата» у меня были очень интересные истории в кино. Но тогда не до этого было.

– И все-таки первая реакция людей, встречающих вас на улице: «О, Брат!». Так в свое время на улице кричали Фаине Раневской: «Муля, не нервируй меня!» после фильма «Подкидыш». Не устаете ли вы от постоянного «Брата», не надоедает ли вам это? – Нет, не надоедает. «Подкидыша» с Раневской посмотрели миллионы, и нашего «Брата» посмотрели миллионы людей по всему миру. Я не обижаюсь на то, что меня окликают Братом, потому что я уже пережил синдром Ихтиандра – это придуманный мной термин. Когда Владимир Коренев сыграл в фильме «Человек-амфибия», он на всю жизнь остался для зрителей Ихтиандром. А Анатолий Кузнецов, создавший в кино много прекрасных образов, навсегда останется для людей Суховым. Так же как уникальнейший актерище ХХ века Вячеслав Тихонов: он сыграл до Штирлица и после Штирлица в замечательных фильмах, но и его запомнили как Штирлица. И чем больше людей увидит фильм и чем большему количеству людей понравится персонаж, тем сильнее актер обречен на этот клич: «Муля», «Штирлиц», «Брат». Но счастье в другом: я сумел этот синдром пережить. И мне часто говорят: «Я вашего “Брата” смотрел пять раз, это мой любимый фильм. Но ваш монах в “Острове”!.. А ваш Павел! А ваш Генерал в фильме “Не хлебом единым”!» Или говорят: мы обожаем фильм «Брат», но были у вас в театре и видели вашего Цезаря Домициана в «Римской комедии», и это потрясающе! Так вдогонку за «Братом» они благодарят меня за что-то другое, а значит, я уже не только Брат.

– Алла Демидова написала, что гениально сыгранные роли артистов могут существовать отдельно от них самих. Как вы относитесь к своим ролям? – Для меня мои роли – это мои тетрадки, буквы, куклы. Они лежат в моем сознании-сундуке. И работая над новой ролью, я залезаю в этот архив исполненных ролей и что-то выбираю, что мне может понадобиться. И это не штампы, не повторы. Там пригодилось – и тут может быть полезным. И я всем говорю: не бойтесь штампов, не бойтесь творческого воровства у других. Главное, ради чего это, – ради смысла, образа, ради понимания идеи.

– Учась в ГИТИСе, вы часто ходили в театр. Каким было самое сильное театральное впечатление вашей юности? – Это «Петербургские сновидения» в Театре имени Моссовета, «Леди Макбет Мценского уезда» в Театре Маяковского. Помню, однажды зимой я хотел прорваться в Театр Маяковского на «Леди Макбет», а пройти было невозможно, и мы решили пролезть в окно, но нужно было спрятать куда-то пальто. И я затолкал свое зимнее пальто в портфель, ручка оторвалась, портфель сломался, зато мы влезли… У меня есть одно великое воспоминание: оно меня питает, заставляет до сих пор восхищаться и говорить: я так не смогу! Это «Мещане» в БДТ, которых я видел только в телеверсии. Мне недавно предложили роль Бессеменова в «Мещанах», но я отказался. Мне не переплюнуть Лебедева. Когда я начинал репетировать «Старшего сына», меня сравнивали с Леоновым, а говоря о роли царя Федора Иоанновича, сравнивают со Смоктуновским – этих сопоставлений я не боюсь. А браться за «Мещан» после Лебедева не могу. Это великий спектакль, шедевр. Сейчас есть возможность увидеть его в записи – посмотрите, что творят актеры! И, конечно, помню спектакль Роберта Стуруа «Кавказский меловой круг». Я чудом оказался в зале, когда они приехали в Москву, на корточках просидел весь спектакль перед сценой, положив руки на рампу. После монолога Чхиквадзе действие было остановлено аплодисментами, и публика заставила его прочитать монолог второй раз. А в конце аплодисменты были как третье действие, минут сорок. И, конечно, я плакал на спектакле Анатолия Васильева во МХАТе «Соло для часов с боем», где играли старейшие актеры Грибов, Станицын, Андровская. Вот это был гимн жизни. И все это – театр.

– Театр – место, с которым связано много легенд, примет. Вы верите в мистику? – Да, хоть и верующий. Я могу назвать себя и фаталистом. Казалось бы, фатализм и мистика – две вещи несовместные, потому что, если черная кошка перебежит мне дорогу, я вроде как должен плюнуть пять раз через все плечи и бежать сломя голову другой дорогой. Но я пойду вперед, потому что есть понятие судьбы, интуиции, чутья. Я подозреваю, что интуиция и есть тот ангел, который сидит у нас на плече. Иногда интуиция так сильна и так четко тебя ведет и подсказывает правильные вещи, а иногда она подталкивает и на ошибочное решение, но даже ошибка помогает мне анализировать, что же произошло. Когда мне перебегает дорогу черная кошка, но мне надо пересечь эту линию, я включаю риск, одержимость, неизбежность и, конечно, понятие «авось». В этом тоже есть некая игра.

– Вы эмоциональный человек. Насколько ваши чувства, эмоции влияют на решения, которые вы принимаете? – Когда я принимаю решение, эмоции тут ни при чем. Прежде чем принять решение, я не посплю, но обдумаю все серьезно, основательно, мысленно смоделирую, потому что, если Сухоруков сказал: «Я готов, я иду» – назад нет возврата. Я отвечаю за свои решения: даже если они ошибочные, угнетают меня в пути, мучают – я иду до конца. Сегодня я получаю огромное количество предложений, особенно в театре. И всячески стараюсь понять, нужно ли мне это, смогу ли я дойти до премьеры и потом играть эту роль. Я не умею тихо работать, к сожалению. Я пытался во всех ролях своих сбавить обороты, работать потише. Но хватает меня на полминуты, а потом я снова врубаю свои турбины, и несет мою душу, как по кочкам термоядерным, и я играю в поте лица, до издыхания. Открою маленький секрет. У меня есть роли, которых я стал бояться, потому что они энергичны, мощны, но делались давно, а я все-таки старею, годы берут свое. И бывают мгновения, когда вторгается мысль: доиграю ли я этот спектакль сегодня? доживу ли до финала, хватит ли сил? Ведь обороты сбавлять запрещено, нужно выполнить ту задачу, которая была когда-то поставлена. И я тогда говорю себе: «Сухоруков, ты же этого хотел? Ну и все. Не контролируй, несись, лети, а где тебя подбросит, уронит и расшибет – не думай об этом. После того как ты распластаешься, за тебя будут думать другие». И я спокоен.

– Мне кажется, одна из таких самых мощных, самых затратных ваших работ – царь Федор Иоаннович в спектакле Юрия Еремина «Царство отца и сына» в Театре имени Моссовета. – Я жалею, что этот спектакль так и не был отмечен ни одной театральной премией, даже номинацией, ведь актерам нужны не кубки и почетные грамоты, но сигнал внимания, что это очень качественный, полноценный, глубокий спектакль… Мы играем его девятый год, и зал все так же криком кричит в финале. Жаль, что не отметили, я считаю это величайшей несправедливостью. Никто в этом не виноват, так сложились обстоятельства, так легли карты, так звезды встали. Но только и карты, и звезды – в руках людей. Что-то люди недоглядели, недопоняли либо в этот момент были агрессивны и по отношению к режиссеру, истории, времени. Что-то в них не сработало человеческое. Сработал субъективизм.

– Вы играете по 10 спектаклей в месяц, снимаетесь в кино. Как вы отдыхаете, как распределяете свое время? – Распределяется не работа и свободное время – распределяются усталость, состояние организма, сон, настроение. Для этого есть расписание, график. Выделяю время для отдыха, потому что, если буду не в форме, не будет качества, честности в исполнении. Есть некие рецепты самосохранения: душ, умение просто сесть в кресло и отключиться. Не думать ни о чем не получается: это невозможно. Спать не всегда получается. Бывает, так отыграешь спектакль, что бессонница продолжается как третье действие спектакля, и тогда вскакиваешь, и начинаешь пить чай с пряниками, слушать музыку. Главное – понимать, что так может происходить. Я обожаю путешествовать, люблю Европу, каждую весну езжу в Голландию на ярмарку за цветочной рассадой. Люблю Америку, хотя ездил туда только по делам. И, конечно, море, теплые страны – Индию, где был всего два раза, Израиль.

– Признание пришло к вам не сразу. Что для вас сегодня ощущение успеха? – Конечно, успех – это не счет в банке. Благодарность проходящего мимо человека – это и есть успех. Когда тебе звонят и делают новое предложение – это успех. Когда тебе говорят, что ты нужен, это – успех. И когда ты выходишь на сцену и видишь, что у тебя полный зал народа, а ты играешь спектакль и их не слышишь, такая мертвая тишина в зале, а потом – гром аплодисментов. Суть успеха – необходимость в тебе. Пока зовут – это и есть успех. «Театральная афиша» Май 2017 г Фото Е. Лапиной