Игорь Лифанов: «Лена за меня всех порвет!»

«В детстве я был проблемным подростком, рос настоящим хулиганом. Сейчас многих моих друзей детства уже нет в живых: кто-то спился, кто-то умер от наркотиков, а кто-то из тюрем не вылезает. И со мной неизвестно что стало бы, если бы не актерская профессия. Запросто мог бы повторить судьбу многих своих героев», — говорит Игорь Лифанов, начинавший актерскую карьеру ролями бандитов и киллеров.

— Игорь, в последние годы в кино и сериалах вы играете героев сплошь положительных, мужественных, сильных — среди них, к примеру, смелый и ироничный спецназовец Хруст из сериала «Спецназ» или добрейший егерь из одноименной картины.

А ведь когда-то вас окрестили в прессе «заслуженным киллером России».

— Спасибо, что напомнили. (Смеется.) Да, было такое. Причем стоило мне сыграть нескольких киллеров подряд, как народ сразу запомнил мою физиономию. Но узнаваемость меня совершенно не порадовала, потому что я видел в глазах людей самый настоящий страх — они смотрели на меня с опаской, как на настоящего злодея. Честно скажу, что и сейчас узнавание чаще всего меня раздражает — терпеть не могу, когда посторонние люди вторгаются в мое личное пространство, начинают панибратски хватать за все места, обнимать, целовать.

А особенно, когда слышу: «Ой, какой ты на самом деле маленький, худенький! А я думал, ты качок и весишь 100 килограммов». Так и хочется послать таких грубо, далеко и надолго. Но понимаю, что нельзя, надо сдерживать себя, стараться прощать людям их святую простоту. Хотя с моим темпераментом это нелегко. Я дико взрывной — просто ядерный взрыв! Да и все артисты — неврастеники, ведь нам приходится очень много пахать, и расход нервов колоссальный, так что иногда выброс негатива просто необходим.

— Когда вы почувствовали тягу к актерству?

— Сколько себя помню, постоянно кого-то изображал, корчил рожи, смешил всех. А когда учился в восьмом классе, десятиклассники ставили спектакль и пригласили меня на роль дедушки. Все дико хохотали над моим дедком, и я понял, что у меня это неплохо получается.

Вскоре от одноклассницы, в которую был влюблен, узнал, что у нас в городе (я вырос на Украине, в Николаеве) есть народный театр, где она играла. И однажды увязался туда вместе с ней. Мне сразу же дали маленькую роль в спектакле «Король Лир», потом стали доверять роли побольше, посерьезнее. Я увлекся по-настоящему. А уж как родители были рады, что сын нашел себе дело по душе! Они, бедняги, со мной натерпелись. А мама намучилась еще до моего рождения. Она ведь родила меня в 16 лет. Отец был старше ее на 11 лет, работал инженером по технике безопасности на Николаевском судостроительном заводе. Познакомились на дне рождения у друзей, стали встречаться. Вскоре мама забеременела, после чего родители сразу же расписались. В общем, школу мама заканчивала уже глубоко беременной.

Если и в наше время девушек, оказавшихся в такой ситуации, общество осуждает, то, представляете, каково ей было 43 года назад?! Она сейчас частенько вспоминает: «Люди на меня смотрели, как волки. Перешептывались, пальцами показывали. От обиды я по ночам рыдала в подушку, но все равно ощущала огромное счастье, потому что очень хотела ребенка. И когда родила, была совершенно счастливая. Лежу сразу после родов в палате уставшая, еле живая, и вдруг ко мне подходит нянька — толстая, злобная женщина и говорит: «Позорище! Была б ты моя дочь, я бы тебе устроила. » Слава Богу, мамины родители дочь свою не тиранили, а, напротив, старались всячески помочь. Мама ведь совсем еще девчонкой была, не знала толком, что со мной делать. А я добавлял ей переживаний: родился слабым, постоянно хватал воспаление легких — весной и осенью мы стабильно лежали в больницах.

К тому же, маленький, я очень плохо ел и доводил этим мать до исступления. У нее был пунктик — накормить меня. И если ей это не удавалось, она в отчаянии меня била. А папа кидался на выручку и оттаскивал маму от меня — я этого совсем не помню, родные рассказывали… Но вообще мама у меня добрая, я всегда чувствовал, что она меня очень сильно любит. А вот отец был довольно жестким — сухарь такой, озлобленный на жизнь. И это объяснимо: он ведь в два года остался сиротой. О его отце мне ничего не известно, а мама во время ленинградской блокады ушла из дома за хлебом и не вернулась. Их со старшей сестрой Нонной разлучили: девочку оставили в Ленинграде, в детском доме, а мальчика увезли в дом малютки, в Свердловск. (Став взрослыми, они после долгих поисков друг друга все-таки нашли.) Потом папу усыновил его родной дядя, который жил в Николаеве.

Но в той семье он не смог ужиться и опять оказался в детдоме, откуда постоянно сбегал. Ребята за побеги его невзлюбили и наказывали жестоко: держали за руки за ноги, со всей дури раскачивали и специально делали так, чтобы он ударялся копчиком об печку. Один пацан от такой экзекуции остался парализованным на всю жизнь. Вот такая жесть.

По натуре отец был заводной, неспокойный, все время себя искал: менял места работы, занимался то карате, то боксом, то йогой, то вознамерился сам изучить английский язык и довел это дело до совершенства. А когда мне было 9 лет, мы переехали в Норильск. Тогда все ехали на Север на заработки, и папа повез нас на поиски лучшей жизни. Там нашей семье сразу выделили двухкомнатную квартиру и 10 тысяч рублей — сумасшедшие по тем временам деньги!

— на то, чтобы обжиться на новом месте. Отец пошел работать на завод, а мама устроилась официанткой в аэропорт. Через год меня отправили обратно в Николаев, к бабушке с дедушкой. Видимо, родителям было не до меня, им надо было деньги зарабатывать. Но я не переживал. Наоборот, почувствовал свободу и начал отрываться на полную катушку. Мы с пацанами облюбовали подвал и вели там блатную жизнь: играли в карты, курили, спиртные напитки вовсю распивали. Бабушка гнала самогонку прямо на кухне, а я потихоньку тырил. А однажды «на слабо» выпил из горлышка бутылку портвейна. И отрубился. Очнулся в подвале в час ночи. Бабушка с дедушкой уже, естественно, с ног сбились, меня разыскивая: в милицию бегали, все больницы обзвонили.

Когда наконец я, в стельку пьяный, заявился домой, разъяренная бабушка схватила меня за шкирку и потащила в комнату. Ничего хорошего это не предвещало. И тут я «включил» актера, начал плакать: «Я ни в чем не виноват. Большие мальчишки меня поймали и приказали: «Пей, а то мы тебя побьем!» Бабушка, наивная душа, мне поверила… Помню еще, как-то устроил спектакль в отделении милиции, куда меня забрали за очередное хулиганство. Изобразил глубочайшее раскаяние: «Правильно, дяденьки, таких, как мы, малолеток, надо наказывать, чтоб другим неповадно было. А то вырастут из нас бандиты и преступники». 15 минут менты, развесив уши, слушали мой монолог и… отпустили. Короче говоря, когда родители через три года вернулись из Норильска, они сильно пожалели о том, что так надолго отлучили сына от себя.

— Пытались наставить вас на путь истинный?

— Мама готова была любить меня любого. А отец пытался, но, вместо того чтобы поговорить со мной по-человечески, прибегал к запретам. Не пускал гулять во двор, не разрешал общаться с друзьями. Он сам никогда не курил и мне категорически запрещал. Но на меня запреты ни фига не действовали. Как-то вернулся прокуренный домой, и отец как даст мне со всей силы под дых, аж искры из глаз посыпались, еле разогнулся. Я смолчал, но обиду затаил — этот удар нас отдалил друг от друга… А спустя годы папа увлекся эзотерикой. Я тогда уже учился в ЛГИТМиКе. Он всерьез верил, что Сатурн посылает на Землю черные силы, а он от них спасает людей. Ну что тут скажешь? Отец начал общаться с такими же людьми, как он сам, ездил на форумы экстрасенсов. И еще обнаружил в себе дар исцелять своей энергетикой больных.

Между прочим, правда, была в нем какая-то внутренняя сила — кому-то помогал, но многим — нет, и они потом приходили бить ему морду. Но отец действительно верил, что он особенный, и не понимал, что нельзя шутить с такими тонкими материями. Умер папа внезапно. Ничем не болел, просто остановилось сердце… Так он и не смог найти свое место в жизни. А вот мне повезло — я себя нашел.

— А как простого паренька из провинциального города занесло в ЛГИТМиК?

— Сначала после школы меня занесло в армию — я попал во Владивосток, в морфлот. Три года занимался всякой фигней: писарем был, канавы рыл, «дедов» анекдотами и байками веселил. И там уже у меня созрело твердое решение поступать в театральный институт.

Нацелился сначала на Москву. Друганы мои смеялись: «Ты че, совсем дурак? Куда ты вообще прешься, да еще со своим хохляцким «гэканьем»?» А я все равно поперся в столицу, но меня там действительно никуда не взяли. Отец успокоил: «Не переживай, езжай в Ленинград, там точно поступишь». Так и получилось… В институте у нас сразу образовалась тройка друзей: я, Дима Нагиев и Леша Климушкин. Мы всюду ходили вместе, любили поприкалываться над однокурсниками. Как-то на занятии по актерскому мастерству я привязал к впереди-сидящему студенту веревку, а к ней прикрепил утюг, сковородку, вилки-ложки. Парня вызывают, он встает, и раздается жуткий грохот: бам-бам-бам. А все, дураки, катаются со смеху. Но нам все сходило с рук, потому что мы были у мастеров нашего курса любимчиками.

С Лешей мы сейчас мало общаемся, а с Нагиевым по-прежнему не чужие люди: хоть и видимся редко, но обязательно созваниваемся, в спортзал иногда ходим вместе. Хотя между нами всякое бывало. Когда Нагиев сделал программу «Осторожно, модерн!» с Ростом, меня это ужасно задело. Почему не позвал меня? Ведь у нас бы это здорово получилось, мы же знали друг друга как облупленные, понимали с полувзгляда. Но Диме я, конечно, ничего не высказывал… Еще был период, что мы несколько лет вообще не разговаривали. Молодые были, задиристые, разругались из-за какой-то ерунды. А сейчас вот играем вместе в двух спектаклях — «Кыся» и «Территория». В «Территории» на протяжении всего действия связаны вдвоем одной цепью, а наши герои — враги, ненавидящие друг друга. И мы дубасимся цепью до синяков, деремся, а потом обнимаемся. И оба находим во всем этом определенное наслаждение.

Только не подумайте ничего такого. Мы с Нагиевым убежденные натуралы. (Смеется.)

— По молодости часто влюблялись?

— Ну естественно, влюблялся, но не так чтобы часто. А на первом курсе взял да и женился на одной своей однокурснице. До сих пор не могу объяснить зачем. Мы быстро поняли, что поторопились, и, прожив вместе три месяца, развелись… К моменту окончания института я снова женился, и снова на однокурснице — Тане Аптикеевой. Тут уж все было серьезно: сильные чувства и мы оба действительно хотели семью. Мама, узнав, что Таня, как и мы, родом с Украины, из Одессы, одобрила наш брак. А Танины родители помогли с жильем — с помощью обмена сделали нам отдельную квартиру в Ленинграде.

А уж на жизнь мы зарабатывали сами, крутились. После института оба начали работать в БДТ. Это был 92-й год, как раз когда в кино и театре царила полнейшая неразбериха. Но мне и тут повезло. В БДТ все было с работой в порядке: я сразу стал много играть — в массовке и небольшие роли, порой выходило 25 спектаклей в месяц. И еще подрабатывал в театре плотником — чинил кресла в зрительном зале, снимался изредка в телепередачах. Так что, если все суммировать, зарабатывал неплохо, на жизнь нам хватало. Потом еще сериалы пошли один за другим… А когда через четыре года семейной жизни Татьяна забеременела, мы уже вполне нормально обжились, да и психологически вроде бы созрели для того, чтобы стать родителями. Так что нам не пришлось решать страшный вопрос — быть этому ребенку или не быть. Мы были по-настоящему счастливы, когда Настя появилась на свет.

Бабушек рядом не было, а взять няню мы позволить себе не могли. Так что растили Настю сами. Конечно, больше ребенком занималась Таня, но и я старался по мере сил помогать: из садика забирал, книжки на ночь читал, оставался с Настей дома, когда было время. Но все это бегом, между съемками, репетициями, спектаклями. Все-таки, наверное, я неважный отец — недодал дочке внимания, заботы. Тем более что с женой мы развелись, и это был, конечно, страшный удар по психике ребенка. Почему так произошло, очень сложно объяснить. Мы с Таней прожили вместе 12 лет, и в целом все у нас было хорошо. Понятно, что у всех семейных пар с годами и чувства меняются, и быт заедает, и проблемы накапливаются, и муж с женой уже не так пылко, как прежде, реагируют друг на друга. Это нормально, так было и у нас. И я совершенно не собирался ничего менять в своей жизни, не смотрел по сторонам, ожидая сигнала, чтобы куда-то сбежать, но…

встретил Лену, и вся моя жизнь перевернулась… Мы познакомились в Севастополе, я там снимался в сериале «Спецназ». Как-то вечером с ребятами из съемочной группы мы решили пойти отдохнуть в клуб. Вообще-то я в такие места не хожу: и людей там много, которые могут узнать, да и вообще танцевать не люблю. А тут почему-то захотелось подергаться. Рядом со мной танцевала девушка, и в общей толпе нас друг к другу как-то прижало. Прямо в танце мы разговорились, и я сразу понял, что актера Игоря Лифанова она не знает — это меня очень порадовало. Ей тогда был 21 год, но выглядела она гораздо моложе. Рассказала, что учится в институте на филолога… Я пошел провожать ее домой. Шли пешком. Начался дождь. По дороге мы купили колбасу и грибы в банке и на ходу под дождем их ели.

Романтика! Ничего вкуснее этой колбасы и грибов я в жизни не ел… Не знаю, что произошло со мной, но именно тогда я понял, что моя семейная жизнь закончилась. Я не умею жить с двумя женщинами одновременно. Считаю так: измена — если один раз переспал, а когда параллельно живешь с двумя женщинами — это уже называется предательством… В общем, я все рассказал жене. Понимаю, что испортил Тане жизнь, сделал очень больно хорошему человеку, которого я по-прежнему уважаю… Сказать, что развод дался тяжело, — не сказать ничего. Вообще не знаю, как выжил. Реально завидую людям, которые живут по принципу: «Мне плевать на то, что обо мне скажут окружающие». А вот мне это не безразлично. Особенно когда я, бывший раньше в глазах людей достойным человеком, примерным семьянином, вдруг превратился в негодяя, бросившего семью…

— Вы упомянули, что Настя тяжело пережила расставание родителей?