Разговор с пьяной женщиной в поезде

Зарекалась уже общаться с пьяными где бы то ни было, особенно в поезде. Только они, видно, не зарекались – вычисляют меня, безотказную, и ну приставать! Как дело было. Села в поезд ранним утром, почти ночью, сразу и прилегла, конечно. Едва рассвело, вижу, на соседнее нижнее место плацкартного вагона пришла темноволосая женщина раннего пенсионного возраста. Встретились глазами, поздоровались, назвали друг дружке имена. - У меня соседи спят ещё, решила вот у вас чаю попить, - виноватым тоном говорит пассажирка. - Да пожалуйста, - отвечаю, хотя побудкой не очень довольна. А куда деваться? Не дома. Слово за слово, разговорились. После обычных тем на предмет погоды, проводников, чистоты вагона перешли к целям поездки. Оказалось, дама едет из Москвы в глубинку Кировской области на могилу к своему мужу, умершему внезапно пять лет назад.

- Наказал так, чтобы на родине похоронили, мы исполнили. Вот теперь и ездим. Не близко, конечно… - А умершего, - мне не хотелось говорить слово «труп», хотя оно вертелось на языке, - как отправляли в последний путь? Тоже на поезде? - На своей машине. - На багажнике, что ли? – удивляюсь. - Нет, у нас большая машина есть, «Фольксваген». На ней. Дочь за рулём была, а я уж, никакая, просто рядом сидела. - Да, невесёлая дорога, представляю… - вздыхаю. Мои вопросы не совсем тактичны, но похороны были не вчера, вот и спрашивала, тем более что у самой в планах быть похороненной на родине. Понимаю, конечно, странное слово для собственных похорон - «планы». Для жизни-то оно не очень подходит, а тут… Смешно. Хотя и «смешно» не к месту… Вообще-то все оговорки излишни, отношусь к неизбежному концу философски и могу рассуждать о нём без экивоков. Попутчица, видно, похожа в этом на меня, потому как сообщает: - Я тоже наказала детям, что рядом с мужем хочу лежать, пусть везут. - За пять лет, значит, не сошлись ни с кем… - итожу. - Да что вы, мы с ним больше тридцати лет прожили, никто мне не нужен, - говорит женщина, которая ещё недурна собой, да и одета красиво. Только почему-то не к случаю - в красное. - Всяко бывает. - Я к нему как прицепилась сразу после школы, так и не отстала. В военное училище поехал поступать, и я с ним. А восемнадцать исполнилось, поженились. Ох, и любила я его! - Значит, вам женского счастья выпало-таки немало, - подбадриваю вдову. - Немало. Только всё равно обидно. - Как не обидно! Впрок не наживёшься. - Ладно бы болел, а то упал, и всё – с сердцем что-то сделалось, - глаза попутчицы наливаются слезами. - Не мучился зато. - Только что. - Военный был, значит, - отвожу разговор от момента смерти, понимая, что тяжелее этого нет ничего, и, пересказывая, человек заново переживает случившееся. - У меня муж тоже военный. - Да я и сама была военная. - Да?! - Да, перед вами военный пенсионер. - Интересно. - Главное, у мужа мама ещё жива, а сын вот пять лет как в земле. Да и младшую дочь она вскоре после сына похоронила. - Как и вынесла! Дети-то ещё есть? – сочувствую незнакомой старушке. - Есть. Старшая дочь, с ней она сейчас и живёт. - На своих ногах пока? - Да, всё нормально, по дому хлопочет сама. - И какие у вас отношения? – знаю, многие свекрови обвиняют снох в раннем уходе сыновей, потому и спрашиваю. - Лучше не бывает. Мы мамульку любим! Скоро вот увидимся.

Попив чаю, дама вернулась к себе. Я подумала, на этом наше общение закончилось, но часа через полтора попутчица прошла мимо, чтобы усесться на свободном боковом месте рядом с туалетом, так что нас отделяла теперь только стенка. Через какие-то минуты слышу почти приказ: - Лена, иди ко мне! - Да я уж у себя побуду, вы там сами в гостях, сейчас наверняка пассажиры придут, надо будет место освобождать. - Солнце, идите, пожалуйста, у меня сегодня юбилей, должна же я с кем-то посидеть… - женщина, видно, поняла свою оплошность – перешла на «вы» и сменила тон. - Ну, раз юбилей, уважу, - бубню про себя, нехотя выпутываясь из простыни. - Вот, угощайтесь, тут некрепко, не бойтесь, - попутчица подвигает чай в стакане с подстаканником, видимо, заранее приготовленный для меня, потому что возле неё на столике стоит другой стакан. - Не, я не пью, тем более в дороге, - сразу догадываюсь, чай усилен каким-то спиртным. - Юбилей же! - говорит дама несколько странно, вроде как нечётко. Приглядываюсь к ней и невольно восклицаю: - Да вы уже пьяны! - Тихо, солнце, тихо. Вы понимаете, какой у меня сегодня день. Пять лет, как муж… Ещё и юбилей… - Когда успели только… – продолжаю возмущаться, но голос сбавляю. - А если проводники заметят? - Не заметят. И ты, солнце, не переживай за меня, со мной сын едет, он за матерью присмотрит. - У вас и сын есть? – удивляюсь. Ранним утром женщина говорила только о тридцатисемилетней дочери. - Да, ещё в школе учится, последний год. У моих детей разница двадцать лет с гаком. Мы с мужем уж и не надеялись, а тут ррраз… и сын! Только вот отец не успел налюбоваться, - по щекам дамы побежали слёзы. - Вы тем более должны достойно вести себя в дороге. Ради сына, - скажу честно, пьяных женщин терпеть не могу. Понимаю ещё, на празднике, среди родных-близких, а чтобы в одиночку в дороге наклюкаться… верх низости.

- Сын у меня золотой! - продолжает меж тем собеседница. - И дочь золотая. Знали бы вы, какие у меня дети! Дочь выучилась, на кого хотела, сейчас большой человек. Начальник. Она у меня с детства хорошо шьёт… И теперь матери всё шьёт. Хотя и начальник уже! Я её даже в шутку зову: «швея-мотористка». Хотя она начальник. Тоже с одеждой связано… Всё мне шьёт! – речь моей знакомой уже разительно отличается от той, что я слышала ранним утром. Предложения короткие, как бы рубленые, ещё и повторяются, интонации вульгарны. - И пальто, и шляпку мне дочь сделала! - эмоционально продолжает дама, не забывая отпивать из стакана. – Сделала, как у Коко Шанель! Надеваю перчаточки, беру сумочку – и давай вышагивать по Москве! Вы не думайте, что я какая-нибудь… Все завидуют! - Здорово. Это редко сейчас. Тем более должны ради таких детей стараться держать себя достойно. Да вам уже через несколько часов выходить, свекровь старенькая увидит вас в таком состоянии, каково ей будет? – из жалости к вдове я поддерживаю-таки разговор, но делаю это всё неохотнее. - А мне на неё по. - переходит вдруг на мат собеседница. - Здрасте-приехали! А говорили, любите-уважаете… - тут я обрываю сама себя, потому как понимаю бессмысленность увещеваний. Лицо женщины, ещё утром казавшееся приятным, даже моложавым, за короткое время превратилось в унылый, расползающийся холодец, на котором кто-то вроде как пальцем прочертил глаза, нос и рот. Конечно, и сразу при знакомстве я отметила некоторую отёчность черт, но отнесла её к заплаканности, ведь дама ехала не на свадьбу. Теперь понимаю, это следы возлияний. - Говорю, по. – стоит на своём «любящая» невестка. - Ну и зря, - отвечаю, а сама всё думаю, как с меньшими потерями выйти из разговора. Попутчица между тем совсем раздухарилась, алкоголь догнал. В какой-то момент она ещё и замахала руками так, что всё полетело со столика, в том числе и стоящий с её стороны стакан в подстаканнике, к счастью допитый, а то бы и на мою одежду попали тёмные брызги. - Осторожно! Не расплатитесь сейчас. С поезда могут снять. Разбили, поди… - Не разбила! – победно произнесла дама, подняв посуду с пола - у меня ничего не разбивается. - Странно даже, такой грохот был, - говорю. - У меня вот всё разбивается, если падает. - У меня ничего не разбивается, потому что перед вами, солнце, княгиня… - В смысле? - Слыхали такую фамилию? – женщина называет известную русскую фамилию (не знаю, правда, носили ли её князья) и продолжает: - Так вот, это наши предки. Мне не пригодилось в жизни, связей с роднёй не искала. А сын сам решит… Если ему нужно, всё найдёт, всё восстановит. Да он у меня и сам многого добьётся. Лет через десять вы о нём услышите. Займёт место Юрия Чуркина. В ООН! - Чуркина не Юрий зовут, а Виталий, - поправляет пьяную даму бородатый сосед из моего отсека. Видимо, попутчики следили за нашим разговором. - Молодец! Правильно говоришь. Ошибочка вышла, - ничуть не смутилась женщина. Тут к ней подходит очень высокий статный молодой человек, чем-то напоминающий князя Андрея Болконского, хотя тот и был невысок ростом. Понимаю, это сын попутчицы, и не могу поверить, что юноша ещё школьник – меньше двадцати лет никак не дашь. - Вот, полюбуйтесь на него. Чем не князь!? – говорит мать, расплываясь в улыбке. Стоит сказать, сама она совсем другой внешности, низенькая и скуластая. - Да, порода чувствуется, - восхищаюсь искренне. Юноша прям, как стрела; вежлив; жесты его мягки; манеры изысканны; смотрит умным бархатным взглядом. Ещё и одет в строгий костюм. Какой-то человек вне времени. Состояния матери будто и не замечает, тихонько спрашивает её о чём-то и, чуть-чуть посидев с нами, уходит. Хотя мне, пожившей, очевидно, сын, зная «особенности» поведения родительницы, пришёл как раз на грохот – помочь разрешить ситуацию.

…Мне изрядно надоел пьяный бред, в который раз порываюсь уйти восвояси, но собеседница снова и снова говорит то про тоску по умершему мужу, то про сегодняшний юбилей, и я остаюсь, тем более что понимаю: при мне вдова больше не прихлёбывает, а стоит отойти – примется за мой, пока ещё нетронутый стакан. Мне её уже не очень-то и жаль, если откровенно. Жаль её сына, который наверняка сидит вполоборота к проходу и следит за каждым словом матери. Потерплю уж, ладно, думаю про себя, пусть отдохнёт милый юноша. А попутчица вдруг начинает рассказывать о своём детстве.

- Знаете, какое было детство… Родители отдали меня в деревню к бабушке. Вот она была княгиня, так княгиня. Дореволюционные времена ещё помнила. Натерпелась сама и меня закаляла для жизни. В пять лет заставляла гусей пасти. Босиком и без трусов. - Бабушка гусей держала? – хорошо приспособилась к новому строю дама, думаю. - Нет, что вы, она директором школы работала. - Чьи гуси тогда? - Всей деревни. - Почему же вы их пасли? - А бабушка так хотела! - Вам, что, деньги за это давали? - Давали! Хреном по башке. – отвечает высокородная якобы особа. - Странно, зарплата у учителей была тогда немаленькая, а уж директорше трусы-то внучке можно было купить. - А вот не покупала. Зато я, когда в школу пошла, вредничала. Прогуливала, училась плохо… Бабушка меня оставила на второй год. - Ничего себе. Это в первом-то классе! - Да. Приехали тогда родители и забрали меня в город. - Может, и к лучшему… - говорю, однако ответа на мои слова не было. - А дралась я как! Всех била! – продолжает дама вроде бы без всякой связи. - Странно… Зачем? - Злость брала. - А я не помню, чтобы кого-то в детстве ударила даже в ответ. Ни в школе, ни в семье. От старших брата с сестрой доставалось, а чтобы я… Подо мной был брат на пять лет моложе и двойня, мальчик с девочкой, - на десять. Я их нянчила, с двенадцати лет младших три года перед школой в садик в другую деревню возила. Представьте, мы жили в одной деревне, садик в другой, а школа, куда надо попасть к девяти, – в третьей. Ещё и дома сколько дел переделаешь, печку русскую истопишь… В четыре утра вставала. Сестра младшая, когда выросла, сказала мне: «Мы в детстве думали, ты святая…» - Ну, и сильно отблагодарили родственнички за доброту? – задала вдруг пьяная женщина очень трезвый вопрос. - Замнём для ясности. - Вот и у меня то же самое. Благодарности не жди. - Дети-то ведь радуют. Дочь вон шьёт вам какие вещи… - Шьёт… Как же! Это я вам насочиняла. Уже… - прикидывает на пальцах дама, - девять лет назад отдала ей ткань. Красивую, горчичного цвета. И всё никак не сошьёт. Ничего ещё не сшила матери! – последние слова были сказаны с негодованием. - М-да… Тем более держитесь, раз надеяться пока не на кого, сына вон надо до ума доводить. - Он сам молодец. Отличник, и поступать учиться будет в хорошее место. Говорю, через десять лет Чуркина заменит. - Да Чуркин сам ещё ого-го! - смеюсь. – Рано вы его смещать собрались. Ладно, пойду отдохну маленько. Вы тоже отдохните. - Но мне ведь сегодня семьдесят лет! Не уходите. - Час назад говорили «шестьдесят». Да и не выглядите вы на семьдесят. - В 1956-м родилась, вот и считай.

Тут и считать нечего, шестидесятилетний юбилей тогда должен быть в следующем году, а сейчас, понимаю, собирает женщина с леса и с поля, лишь бы удержать меня около себя. Всякому терпению приходит конец, тем более что вижу, язык у попутчицы заплетается сильнее, наверное, чудесным образом добавляла горячительного. Может, когда отходила курить. - Вы уже где-то добавили… - упрекаю опять. Хотя и зарекалась. - А вам что до этого?! – перебивает женщина с вызовом, при этом глаза её мутнеют. - Я кому-то мешаю. - Себе мешаете. Я вас один раз спросила, на какой станции выходите, и запомнила. А вы каждые пять минут спрашиваете про мою остановку, никак не запомните. Значит, в голове непорядок. - Я, может, и жить-то не хочу! - Ну, ну, мели, Емеля… Сыночек вон какой сокол, ещё услышит ваши слова. - А ты, солнце, думаешь, я сама не понимаю, что плохо делаю? Зря, что ли, по церквам-то езжу вину отмаливать? Может, это через меня муж-то давно в могиле лежит? - Он не пил, получается? - Мало совсем. А как он для семьи старался! И в Европе жили, и в Москву вот успел нас перевезти… Это я с восемнадцати лет пью. - Как же он вас любил, раз терпел! - Ну, бывало, и гавкал. А всё равно прощал. - Сердце-то и надорвал. – я вдову уже не щажу. - Согласна. - Вот в память о нём и надо бросить пить… - привожу очередной аргумент, как оказалось, весомый. - А ну закрыла рот. – заорала на меня княгиня в ответ. – И спроси своего полкаша, когда приедешь, что это означает у военных: «Закрыла рот!». Это означает, что ты меня так достала, что следующее, что я сделаю – перекрою тебе кислород. – Угроза была высказана очень эмоционально, с перекошенным ртом. - Ой, напугали… - отвечаю спокойно. Боясь очередных махов, я уже давно не сидела напротив пьянчужки у столика, а сидела наискосок за проходом, так что могла, в случае чего, отпрянуть. - Правда глаза колет. Прекращаю с вами разговаривать, сидите тут одна. И не зовите больше. А мой «полкаш», как вы выразились, - не трудно было догадаться, это смесь слов «полковник» и «алкаш», - не пьёт. Не в пример вам. Всего хорошего. Вернулась в отсек к своим соседям, молодые мужчины смотрели на меня с сочувствием. - Простим ей, - говорю тихонько, - у неё сегодня юбилей. - Ага, в шестнадцатом году будет, - ответил кто-то. Видимо, ребята до конца слушали наш разговор.