Выборочные стихи — Осип Мандельштам и Анна Ахматова
Осип Мандельштам написал следующий стих про Сталина в 1933 году, и прочёл узкому кругу знакомых. О стихе узнали власти и Мандельштам был арестован. Он никогда не выдавал имена других людей находясь под следствием и пыткой. Скончался во время второго ареста.
Возможно гениальный поэт не тот, кому легко даётся лирика, а тот, кто не смотря на угрозу смерти, гласит правду.
Чем то напоминает мне, как не смотря на угрозу смерти, практикующие Фалунь Дафа в Китае, подвергаясь жестокому преследованию, продолжают говорить правду.
Мы живём, под собою не чуя страны, Наши речи за десять шагов не слышны, А где хватит на полразговорца, Там припомнят кремлёвского горца.
Его толстые пальцы, как черви, жирны, А слова, как пудовые гири, верны, Тараканьи смеются усища И сияют его голенища.
А вокруг него сброд тонкошеих вождей, Он играет услугами полулюдей. Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет, Он один лишь бабачит и тычет.
Как подкову, куёт за указом указ: Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз. Что ни казнь у него — то малина И широкая грудь осетина.
Ноябрь 1933 года
Дано мне тело — что мне делать с ним, Таким единым и таким моим?
За радость тихую дышать и жить Кого, скажите, мне благодарить?
Я и садовник, я же и цветок, В темнице мира я не одинок.
На стёкла вечности уже легло Моё дыхание, моё тепло.
Запечатлеется на нём узор, Неузнаваемый с недавних пор.
Пускай мгновения стекает муть, Узора милого не зачеркнуть.
Это какая улица? Улица Мандельштама. Что за фамилия чёртова — Как её ни вывёртывай, Криво звучит, а не прямо.
Мало в нём было линейного, Нрава он был не лилейного, И потому эта улица, Или, верней, эта яма Так и зовётся по имени Этого Мандельштама…
За гремучую доблесть грядущих веков, За высокое племя людей Я лишился и чаши на пире отцов, И веселья, и чести своей.
Мне на плечи кидается век-волкодав, Но не волк я по крови своей, Запихай меня лучше, как шапку, в рукав Жаркой шубы сибирских степей.
Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы, Ни кровавых кровей в колесе, Чтоб сияли всю ночь голубые песцы Мне в своей первобытной красе,
Уведи меня в ночь, где течёт Енисей И сосна до звезды достаёт, Потому что не волк я по крови своей И меня только равный убьёт.
17-28 марта 1931, конец 1935
Концерт на вокзале
Нельзя дышать, и твердь кишит червями, И ни одна звезда не говорит, Но, видит Бог, есть музыка над нами, Дрожит вокзал от пенья Аонид, И снова, паровозными свистками Разорванный, скрипичный воздух слит.
Огромный парк. Вокзала шар стеклянный. Железный мир опять заворожён. На звучный пир в элизиум туманный Торжественно уносится вагон: Павлиний крик и рокот фортепьянный. Я опоздал. Мне страшно. Это — сон.
И я вхожу в стеклянный лес вокзала, Скрипичный строй в смятеньи и слезах. Ночного хора дикое начало И запах роз в гниющих парниках — Где под стеклянным небом ночевала Родная тень в кочующих толпах…
И мнится мне: весь в музыке и пене, Железный мир так нищенски дрожит. В стеклянные я упираюсь сени. Горячий пар зрачки смычков слепит. Куда же ты? На тризне милой тени В последний раз нам музыка звучит!
Отравлен хлеб, и воздух выпит. Как трудно раны врачевать! Иосиф, проданный в Египет, Не мог сильнее тосковать.
Под звёздным небом бедуины, Закрыв глаза и на коне, Слагают вольные былины О смутно пережитом дне.
Немного нужно для наитий: Кто потерял в песке колчан, Кто выменял коня, — событий Рассеивается туман.
И, если подлинно поётся И полной грудью, наконец, Всё исчезает — остаётся Пространство, звёзды и певец!
Где римский судия судил чужой народ — Стоит базилика, и — радостный и первый — Как некогда Адам, распластывая нервы, Играет мышцами крестовый лёгкий свод.
Но выдаёт себя снаружи тайный план, Здесь позаботилась подпружных арок сила, Чтоб масса грузная стены не сокрушила, И свода дерзкого бездействует таран.
Стихийный лабиринт, непостижимый лес, Души готической рассудочная пропасть, Египетская мощь и христианства робость, С тростинкой рядом — дуб, и всюду царь — отвес.
Но чем внимательней, твердыня Notre Dame, Я изучал твои чудовищные рёбра, — Тем чаще думал я: из тяжести недоброй И я когда-нибудь прекрасное создам…
Отчего душа так певуча, И так мало милых имён, И мгновенный ритм — только случай, Неожиданный Аквилон?
Он подымет облако пыли, Зашумит бумажной листвой И совсем не вернётся — или Он вернётся совсем другой.
О, широкий ветер Орфея, Ты уйдёшь в морские края, — И, несозданный мир лелея, Я забыл ненужное «я».
Я блуждал в игрушечной чаще И открыл лазоревый грот… Неужели я настоящий И действительно смерть придёт?
Она ещё не родилась, Она и музыка и слово, И потому всего живого Ненарушаемая связь.
Спокойно дышат моря груди, Но, как безумный, светел день, И пены бледная сирень В черно-лазоревом сосуде.
Да обретут мои уста Первоначальную немоту, Как кристаллическую ноту, Что от рождения чиста!
Останься пеной, Афродита, И слово в музыку вернись, И сердце сердца устыдись, С первоосновой жизни слито!
Анна Ахматова. «Земной отрадой сердца не томи»
Земной отрадой сердца не томи, Не пристращайся ни к жене, ни к дому, У своего ребенка хлеб возьми, Чтобы отдать его чужому.
И будь слугой смиреннейшим того, Кто был твоим кромешным супостатом, И назови лесного зверя братом, И не проси у Бога ничего.
Я пробегаю жадным взглядом Вестей горючих письмена, Чтоб душу влажную от сна С утра ожечь ползучим ядом-
В строках кровавого листа Кишат смертельные трихины — Проникновенны, лезвиины, ‘ Неистребимы, как мечта-
Бродила мщенья, дрожжи гнева, Вникают в мысль, гниют в сердцах, Туманят дух, цветут в бойцах Огнями дьявольского сева.
Ложь заволакивает мозг Тягучей дремой хлороформа, И зыбкой полуправды форма Течет и лепится как воск.
И гнилостной пронизан дрожью, Томлюсь и чувствую в тиши, Как, обезболенному ложью, Мне вырезают часть души.
Не знать, не слышать и не видеть.. Застыть как соль… уйти в снега… Дозволь не разлюбить врага И брата не возненавидеть!