Достоевский и Толстой: три типа духовных исканий

Человек может приблизиться к Богу посредством духовных исканий. Существует несколько разновидностей таких исканий. Взятые все вместе, они составляют нечто вроде лестницы, ведущей от безверия к вере. Первый тип — это когда человек ищет ответы на «последние», «вечные» вопросы бытия, являясь атеистом, находясь за пределами христианства, во внерелигиозном пространстве. Атеистические шоры на глазах, резко сужающие окружающий мир и деформирующие реальность, ставят его в невыгодное положение. Важнейшие и самые надежные ориентиры оказываются за пределами поля зрения. В результате человек отыскивает лишь какие-то крупицы того, что ему требуется, или же натыкается на фальшивые муляжи искомых смыслов и принимает их за истинные. Но подлинные ценности, высшие смыслы, абсолютные истины остаются скрытыми от него.

Второй тип исканий — это когда человек пребывает на грани веры и неверия, когда его не удовлетворяют расхожие, общеизвестные ответы, когда он хочет высшей определенности. Поэтому он начинает искать того, кто эту определенность мог бы ему дать и кому можно безусловно доверять. Рано или поздно он начинает понимать, что полного, безусловного, абсолютного доверия заслуживает только Бог. И тогда он отправляется в поиски, надеясь на встречу с Ним. К людям этого типа больше всего подходит такое определение, как богоискатели.

И, наконец, третий тип исканий — это когда человек ищет ответы на свои вопросы, обращаясь прямо к Богу, взывая к Нему из пространства твердой веры. Ярких представителей этого типа мы находим в Библии — в ветхозаветных патриархах, пророках, Иове, Давиде, апостолах.

Если говорить о Достоевском и Толстом, то они оба были хорошо знакомы с состоянием балансирования на грани веры и неверия и потому могут быть отнесены ко второму типу. Правда, между ними есть существенное различие. Достоевский в своих исканиях тяготел к тому духовному состоянию, в котором опасные сомнения остаются в конечном счете позади. Толстой же на протяжении всей жизни регулярно оказывался в ряду безуспешных искателей. В нем, так и не сумевшем выбраться из плена раздиравших его сомнений, до последних дней оставался очень силен настрой богоотрицания.

Теология кризиса

Ни Достоевский, ни Толстой не были богословами в полном смысле этого слова. Их принято называть религиозными мыслителями. Крайне редко их причисляют к светским богословам, то есть к религиозным интеллектуалам, высказывавшим свои теологические суждения не от лица церкви, а от себя лично.

Можно говорить об особом богословском призвании Достоевского, которое проявилось в нем не сразу и даже как бы помимо его воли. Тяжелые жизненные испытания обострили его духовное зрение и духовный слух, развили в нем повышенную чуткость к религиозным, экзистенциальным вопросам. Важную роль в его духовной переориентации сыграла и сама эпоха нарождающегося русского модерна. В ее богоборческом настрое содержался вызов христианству. В тогдашнем русском церковном богословии мало кто был готов принять этот вызов и достойно ответить на него. Православная церковь переживала далеко не самые лучшие времена в своей истории. Между тем огромное число русских людей испытывали серьезные духовные затруднения перед шквалом нахлынувших на них духовных, нравственных, социальных проблем. Многим приходилось переживать глубокие внутренние кризисы.

Все, что происходило внутри человека, с ним и вокруг него, нуждалось в осмыслении не в терминах атеистической философии, не в категориях материализма и марксизма, которые в этих случаях были совершенно беспомощны, а в христианских понятиях. Требовалось христианское богословие кризиса. И Достоевский принял этот вызов истории. В результате возникла его собственная художественная теология, которую можно называть теологией греха, беззакония, своеволия, вседозволенности. И она попала в цель и оказалась востребована в наивысшей степени. Одним из подтверждений этого служит тот факт, что практически каждый крупный русский мыслитель Серебряного века считал своим долгом отозваться в собственных работах на труды и идеи Достоевского. Этим идеям оказалось посвящено множество статей и книг, которые сегодня относятся к золотому фонду русской религиозной мысли.

Что же касается Толстого, то его роль в истории русского духа оказалась несколько иной. Он предстает как очень своеобразное «зеркало» того тяжелейшего кризиса, который надвигался на христианство в целом и на русское православие в частности. Трещины от внутренних разломов, образовавшихся в европейском и российском христианском сознании, прошли через личность и все творчество Толстого и фактически превратили писателя не столько в летописца и аналитика этого кризиса, сколько в его жертву.

Владислав Бачинин, Tolstoyevsky-triр. Опыты сравнительной теологии литературы. «Нева» 2013, №2