Ирина Розанова: «Я помню только хорошее»

Природа одарила ее мощным темпераментом. Яркой, самобытной, не по западным меркам слепленной красотой. И характером под стать – решительным и бескомпромиссным. Она словно рождена для того, чтобы сделать былью миф о настоящей русской женщине. Встреча с актрисой, которая ценит свободу, личное пространство и человеческие отношения.

В ее естественной манере держаться, чуть ленивых движениях, тихом, глубоком голосе и повелевающем взгляде есть что-то неуловимо царственное. Значительное. Ей бы блистать на сцене императорского театра, а не измученных жизнью современниц играть. Что же делать, если Роли с большой буквы для Ирины Розановой сегодня нет? Впрочем, она вполне по-царски управляет своим черным джипом. («Как вам идет эта машина!» – говорю я, подсаживаясь, чтобы добраться к назначенному ранее месту встречи. И слышу в ответ лаконичное: «Машина всем идет».) Она фантастически открыта и сердечна в простом, дружеском общении, но только не сейчас, не в момент «официального» интервью. Диктофон вырастает между нами в кафе как преграда. Над красиво сервированным столиком повисает незримое табу: «О личной жизни – ни слова!» Ирина никогда не рассказывает публично о своих отношениях с мужчинами. («Если сочту нужным, сама напишу об этом книгу».) Даже отвлеченные вопросы о ее чувствах, переживаниях вызывают жесткую реакцию: «Вы про что сейчас спрашиваете? Про личную жизнь или творчество? Про творчество отвечу…» Твердости и упорства Розановой не занимать. Разве не она пятилетней девочкой самостоятельно пришла к директору Рязанского драматического театра, в котором работала ее мама, и попросилась на роль в новом спектакле? Это был первый (известный истории) волевой поступок будущей актрисы.

Коротко о главном

Можно ли научиться оптимизму?

Нужно. Но, по-моему, невозможно.

Какой самый важный совет вам дали в жизни?

Я не люблю чужие советы.

Когда и где вы счастливы?

В кругу семьи. И когда убегаю на природу. Только там мне становится хорошо и покойно.

В чем главное различие между мужчиной и женщиной?

Мы – сильные мужики. Им по статусу полагается быть сильными, но природа генетически заложила так, что женщина все равно сильнее. И так было всегда.

Чего вы больше всего боитесь?

Я боюсь, что когда-нибудь проснусь и не будет Третьяковской галереи, Эрмитажа и Пушкинского музея, а вместо них появятся музеи гламура, глянца и целлофана.

Что вам больше всего нравится в себе?

Чего вы никогда не хотели бы менять в своей жизни?

Psychologies: Как мама отнеслась к вашему желанию стать актрисой?

Ирина Розанова: Как любая актриса, она знает, какой это несладкий и тяжелый хлеб. Она, наверное, переживала, только отговаривать меня было бессмысленно, и она это понимала. Если я чего-то сильно хочу, я все равно это сделаю, добьюсь. А мне очень хотелось стать актрисой.

Родители, хотим мы того или нет, продолжают себя в нас. Ведь и вы однажды, как мама, решительно ушли из спокойной жизни в неизвестность – за режиссером, которому поверили. Что еще вы взяли от родителей?

И. Р.: Мама и папа – мои самые близкие люди. Им некогда было меня воспитывать, потому что они очень много работали в театре. Мы со старшим братом были предоставлены сами себе. А в 19 лет началась моя самостоятельная жизнь в другом городе. Но я точно знаю, что отношение к своим родным – оно у меня от мамы. Она никогда не говорила нам, как надо поступать. Просто на ней держалась большая семья. И сама она росла в семье, где среди семи детей была старшей. Ее отношение к своим близким всегда было очень сердечным. Она открыта и готова прийти на помощь по первому зову. Это перешло и ко мне. Семья – это очень важная часть меня, мы все как ветви одного дерева. Я думаю, что и мамино бескорыстие тоже в каком-то смысле во мне есть: я не сильно переживаю за вещи бытового плана. Не было так, чтобы я без чего-то жить не могла.

Вы часто оставляли налаженную жизнь, устроенный быт и начинали все с нуля – так было и в личной сфере, и в творчестве. От чего вы уходили?

И. Р.: Про творчество отвечу. Когда возникает какая-то мертвая точка в жизни, пауза, которая затягивается, ее обязательно надо обрубать. Это очень просто. Когда я уходила из Театра Маяковского в студию к молодому режиссеру Сергею Женовачу, все говорили: ты что, с ума сошла – из академического театра с традициями, историей к какому-то студенту, в полную неизвестность? А мне было интересно! То, чем занималась команда, созданная Сергеем, сложно назвать театром – это было дружбой, фантазией, сумасшествием, семьей. У нас была свобода выбора, а это самое главное. И для меня не вставал вопрос: где лучше? Что я потеряю там и что приобрету здесь? Я шла по чувству: туда, где было хорошо, где было настоящее. И, когда в Театре на Малой Бронной все это закончилось, мы уже уходили, просто чтобы выбраться из той мертвой петли, которая образовалась.

Не страшно уходить в никуда?

И. Р.: Мы уходили в свободу. Я не знала, что будет дальше, но понимала, что это лучше, чем сидеть на одном месте и проклинать свою жизнь. Я не люблю ходить строем – это не мое. Общий сбор шишек в пионерском лагере всегда приводил меня в уныние. Я выросла свободно: родители не подбрасывали меня к родственникам, а все время – лет с трех – возили с собой на гастроли по разным городам. И спасибо им за это: у меня миллион детских впечатлений о тех поездках. Я и сейчас люблю дорогу, не устаю при самых дальних переездах. Машина – это мой дом, в котором я чувствую себя очень комфортно и защищенно.

Похоже, вы легко расстаетесь с прошлым…

И. Р.: Расставаться вообще непросто. Это всегда болезненный момент. Но я считаю, что делать это нужно вовремя, чтобы не доводить ситуацию до того момента, когда резкое неприятие происходящего затмевает все. У меня были достаточно драматичные моменты в жизни, но память моя хранит только хорошее. Не знаю почему.