Елена Подкаминская: «Счастье, когда можешь сказать: я верила режиссеру, как Богу»

Кажется, что Елена Подкаминская во всем следует завету своего мастера – худрука Театра сатиры Александра Ширвиндта – «излучать легкость и быть словно брызги шампанского». Она уже полюбилась зрителям по ролям в кино, а за роль Дианы в спектакле Павла Сафонова «Собака на сене» удостоилась номинации зрительской Премии «Звезда Театрала»-2016, уступив всего лишь на несколько процентов победу другой актрисе.

– Елена, спектакль «Собака на сене», судя по всему, сыграл в вашей биографии немаловажную роль. Да и то, что ваша работа попала в шорт-лист «Звезды Театрала», говорит о многом. Должно быть, обрадовались, увидев распределение? – Честно говоря, узнав, что я буду играть Диану, отнеслась к новости без лишней восторженности: понимала, что работа предстоит серьезная и неординарная. Следовать чему-то уже традиционно сложившемуся было неинтересно и невозможно. Радовало одно: пьеса «Собака на сене» – признанный шедевр классической драматургии. И за все 15 лет служения в театре более масштабной работы у меня не было. Поэтому изначально был трепет, а в результате роль Дианы стала любимой, но… не очень счастливой.

– Спектакль в постановке Павла Сафонова вышел в жанре лирической драмы. Вы, видимо, комедию ждали? – Дело не в этом. Конечно, для меня важно желание режиссера как можно ближе подойти к замыслу драматурга и раскрыть его. И в то же время создать такое классическое произведение, которое благодаря индивидуальному прочтению как будто никто никогда не видел. Но я не люблю чистый жанр: интересно, когда смешное может вдруг стать трагичным, а трагическое – обрести комический вид. В серьезном человек всегда нелеп и, быть может, даже смешон в своих терзаниях, возникает контрапункт чувства и действия.

Вот и начались наши «бурные обсуждения». Паша боялся, что я, следуя желанию автора создать комедию, хочу смешить и «комиковать», а я не принимала того, как мне казалось, чрезмерного «серьеза и драматизма», которые он стремился высечь из этой пьесы и из меня.

Я вообще опасаюсь на сцене надрыва и «страданий», будто актер горит на костре. Складывается ощущение, что ты выходишь из себя, давишь и свои преувеличенные эмоции навязываешь. Нужен зазор, некая отстраненность, самоирония. Мне хотелось найти неординарность в поступках Дианы даже в самых драматических моментах. Так, во втором акте, в сцене с «пощечинами в кровь», мне казалось интересным решение, когда моя героиня от отчаяния и невозможности обладать любимым человеком может потерять голову и, как бешеная кошка, буквально запрыгнуть к нему на спину. Паша же говорил, что Диана – благородных кровей, и не хотел такого ее проявления чувств.

– В итоге вы пришли к компромиссу? – Я открыта к диалогу и к поиску с режиссером взаимопонимания. Но когда разбор сцен или понимание внутренней линии героини мне не близки, сломать себя не могу. К счастью, в работе случались моменты, когда и Павел принимал мои предложения. Так появилась прощальная сцена, в которой вернувшийся Теодоро застает Диану лежащей в слезах на пирсе, а она, прогоняя его словами «…Уйдите! Истекая кровью, честь борется с моей любовью, А вы мешаете борьбе…» начинает ползти от него прочь, не замечая этого. Возникает контрапункт: вся из себя в красивом платье дама, но при этом отчаявшаяся женщина, которая хочет «уползти» от своей любовной муки.

Тем не менее, если спектакль нашел отклик у зрителя, вполне вероятно, что и напряженное репетиционное существование в итоге может сложиться в интересный результат. Для меня и Павла это было нелегко, хотя должна отдать ему должное: он всегда терпеливо разбирался во всех возникающих между нами несовпадениях. Да и я по сути своей неконфликтный человек. В работе мне очень важно любить и верить.?

– Есть два типа режиссеров: одни берут актеров в соавторы, другие диктуют свое видение материала. Вам какие ближе? – Получается, что я за диктатуру в режиссуре, но при одном условии: между актером и режиссером должна блеснуть искра, должно случиться совпадение. Тогда ты хочешь следовать за каждым его словом. Образ – это тайна, и лидером в ее открытии является режиссер. Именно он создает речевую и пластическую партитуру наполненного актерского существования, чтобы ни одна ниточка не повисла в бездействии. Счастье, когда актриса может сказать: «Я верила режиссеру, как Богу». Я всегда в ожидании такой встречи, хотя, конечно же, они бывали и прежде.

– В театре? – Не только. Это во всем определяет высокий художественный уровень работы. Но и в театре у меня был такой опыт с режиссером Леней Тимцуником. Не так давно мы с ним репетировали одну пьесу, и это время было счастливейшим. Мы работали ежедневно по многу часов, и я была буквально влюблена в его режиссерский метод. Это человек, который выстраивает каждый элемент вплоть до движения ресниц. Но не ради красивой картинки, а из сути, заложенной в самой ткани пьесы. Создаваемые им образы мгновенно обретают законченную форму, выразительное интонирование, рельефный яркий характер. Это та счастливейшая диктатура, которой хочется следовать. Уникальным и невероятным стал для меня опыт работы с профессором Щукинского училища Алексеем Глебовичем Кузнецовым для Концертного зала им. П.И.Чайковского. Чтецкая работа вылилась в моноспектакль, который мы назвали словами Марины Цветаевой «Неосторожная актриса». Алексей Глебович – мой учитель художественного слова. Это удивительный мастер, невероятно образованный человек, обладающий особым ощущением мира и профессии. Он открыл для меня возможности интонационного осмысления литературного произведения и новый способ актерского существования в границах чтецкого жанра. Через интонационно-речевую партитуру с минимальной пластикой раскрывается смысл произведений Марины Цветаевой, Бориса Пастернака, Александра Куприна, Фаины Раневской, Анны Ахматовой, Эдуарда Кочергина. И в результате рождается ощущение присутствия действующих лиц, их живых образов.

– Вы 15 лет работаете с Александром Ширвиндтом. Мы знаем его как человека невероятно остроумного, а каков он в работе? – Он просто Ширвиндт, и этим все сказано. Отдельная планета. В нем есть невероятный талант кратко выражать нутро и суть сценического образа. Он может подсказать так, что мгновенно появляется свет. Изначально Александру Анатольевичу важно было видеть во мне «легкость, брызги шампанского, женщину-праздник». Он не принимал даже микрон агрессивной эмоции, кричал: «Лена, не злись!» Но, конечно, в каждой новой работе Александр Анатольевич находит разные нюансы и краски.

– В чем это выражается? – К примеру, в спектакле «Кабала святош», где он играл Мольера, а я Арманду, девушку, которая становится его женой, с пеной у рта я доказывала, что, встретив молодого актера Муарона, моя героиня мгновенно полюбила его как высшее духовное существо. С юности во мне присутствовала восторженность и идеализация мира. А Александр Анатольевич в свойственной ему ироничной манере меня приземлял и указывал на более реальные вещи, которые в женщине происходят непроизвольно. Говорил, что работают другие чувственные механизмы, когда ей хочется многого, а есть то, что есть. Отсюда рождалась драматическая коллизия измены Арманды Мольеру.

Александр Анатольевич для меня человек особенный. Его доброта, любовь, приятие меня как человека и как актрисы всегда давали силу, смелость, возможность много работать, пробовать себя в контрастных ролях. Я ему благодарна и очень его люблю.

– Удается ли вам выбираться на спектакли к коллегам? – Когда ты совмещаешь профессию с материнством, то очень сложно для этого выкроить время. Но иногда получается. Недавно я посмотрела в Театре им. Вахтангова «Евгения Онегина» в постановке Римаса Туминаса. Режиссерский стиль меня покорил. Не менее потрясает пластический спектакль Анжелики Холиной «Анна Каренина». И, конечно, моя любовь – мир театра, созданный Петром Наумовичем Фоменко. Для его учеников театр – это главное в понимании профессии, смысл существования. Созданная им атмосфера студийности, счастье воплощения замыслов великого мастера – это то, о чем можно только мечтать.

– По-вашему, что нельзя простить талантливому человеку? – Таланту нельзя простить безответственность и неработоспособность. Когда ты просто используешь свой дар, не развивая его. Это верный путь к самодовольству и деградации. Актерская профессия былых заслуг не признает. Когда ты выходишь на сцену, все, что тебя спасает, – это проделанная работа. Я люблю сомневающихся людей – тех, что всегда находятся в поиске.

– Вы никогда не задумывались, кто ваш зритель? – Я думаю, что важно ориентироваться не на социальный тип зрителя, а обращаться к человеческому в людях. В нас есть очень много бескультурного, пошлого, неразвитого, и тут же рядом живет доброе, милосердное, честное. Причем вне зависимости от социальной принадлежности человека.

– Если выйти через служебный вход Театра сатиры и окунуться в повседневную Москву, то, что Елену Подкаминскую интересует помимо профессии? – Мне интересен человек, его внутренний мир, судьба. Тема его места в жизни. Человеку важно понимать свое действительное положение в мире. Это придает устойчивость и согласие с собой. Всегда интересна тема взаимоотношений мужчины и женщины, их любви и разочарований.

Справка Елена Подкаминская Родилась: 10 апреля 1979 года в Москве в семье музыкантов. Образование: Театральный институт им. Б. Щукина, курс Александра Ширвиндта (2001). Карьера: С 2000 года – в труппе Театра сатиры. Дебют в кино роль Урсулы Борн в фильме «Неудача Пуаро» (режиссер Сергей Урсуляк, 2002). Телезрителям наиболее известна как героиня сериала «Кухня».