Астрономия, эсперанто и логика: эволюция школьной программы за последние 100 лет

Мало какая сфера зависит от смены политического строя и общественных настроений больше, чем образовательная. С одной стороны, именно в школе человек обычно усваивает базовые знания о себе и мире, а с другой — за счет содержания курсов и методик преподавания очень легко контролировать, какую информацию дети получат и в каком виде она до них дойдет. Школьная программа за последние сто лет наглядно демонстрирует изменения, которые претерпевала государственная идеология: от попытки дать ученикам глоток свободы на заре 1920-х до заключения их в ура-патриотический вакуум в 1940-е, от космического культа 1960-х — до неразберихи 1990-х.

Разумеется, сделать обзор эволюции всей школьной программы — задача практически непосильная: даже исследователи педагогики предпочитают сосредоточиться на одной-двух областях знаний. Однако в ретроспективе ее ключевые особенности угадываются с легкостью. Во-первых, существует ряд предметов, которые больше других пострадали от веяний времени. Речь идет даже не об истории: понятно, что ее неоднократно кромсали и переписывали. Во-вторых, ряд дисциплин, пользовавшихся в советское время большим авторитетом, были со временем упразднены или переведены в статус факультативных. Наконец, в-третьих, некоторые курсы, разработанные десятилетия назад, явно нуждаются в переосмыслении.

Предметы, ставшие жертвами режима

История. Литература — едва ли не самая проблемная зона российского школьного образования: спор о том, какие книги должны читать дети, а какие не должны, ведется уже более ста лет. До революции ситуация обстояла чуть проще: строго выверенной программы чтения, в общем-то, не существовало вплоть до 1850-х годов. Каждое учебное заведение получало в этом смысле известный кредит доверия, хотя в приоритете все равно оставались переводы античных и европейских авторов, дополненные Сумароковым, Херасковым, Державиным и т. д. И только в середине XIX века вышел первый более-менее обязательный список, составленный Алексеем Дмитриевичем Галаховым, историком литературы, профессором Петербургского историко-филологического института.

В том числе благодаря Галахову сложился пласт писателей и поэтов, которых и сегодня дети изучают в рамках курса по золотому веку русской литературы. Например, именно он уделил приоритетное внимание Пушкину и Лермонтову. А еще — избавился в своей хрестоматии от Тредиаковского и Хераскова, выразив таким образом сенсационную по тем временам мысль: отрокам можно читать не только давно почивших классиков. Программа Галахова была стандартом вплоть до начала 1920-х, но уже во второй половине десятилетия начался неуклонный процесс подчинения педагогики целям партии.

Радищева и Салтыкова-Щедрина с парохода современности не скинули: в методичке за 1932 год четко говорилось, что делать этого нельзя, поскольку литература прошлых лет позволяет восстановить «жизнь и борьбу классов». Конечно, к гениям XIX века добавились светочи социалистической мысли: школьники начали читать Ленина, Фадеева, Серафимовича. Однако главным было то, что подход к преподаванию литературы в корне изменился: она стала инструментом познания не жизни, а общества. Единый учебник, в свою очередь, позиционировался теперь как эталонный источник знаний: импровизировать не разрешалось ни учителю, ни ученикам. Если Марь Иванна, блюдя интересы партии, сказала, что русский бунт — не бессмысленный и беспощадный, а вполне осознанный и даже необходимый, значит, права она, а не Пушкин.

Не остались без внимания и школьники, жившие в союзных республиках: они изучали русскую литературу практически наравне с национальной — в первую очередь ради освоения языка. Например, в эстонских школах во второй половине 1940-х годов на русский язык и литературное чтение отводилось не менее 165 часов в год. Уже ближе к 1970-м с произведениями Вилиса Лациса, Мухтара Ауэзова, Олеся Гончара предлагалось ознакомиться не только латышским, казахским и украинским школьникам, но и 8–9-классникам из РСФСР.

Логичным было бы предположить, что с приходом хрущевской оттепели и появлением нового, особого пласта советской литературной интеллигенции — шестидесятников — либерализация доберется и до школьного списка для чтения. Отчасти так оно и произошло, но за счет сокращения учебных часов вкупе с существенным расширением программы, в которую, кстати, впервые ворвался ранее считавшийся неблагонадежным Достоевский с «Преступлением и наказанием», учителям приходилось пытаться объять необъятное. Более того, от них по-прежнему требовалось деликатно умалчивать о христианских истоках русской литературы и продвигать идею, будто Пушкин и Толстой творили для того, чтобы впоследствии родилась великая советская культура.

Глоток свободы школе — как, впрочем, и всей стране — удалось сделать лишь в 1990-е. Если раньше каркасом, на который нанизывались произведения разных авторов, служила ленинская периодизация революционного движения, то теперь писателей делили просто на представителей той или иной эпохи. В средней школе дети начали читать «Повесть временных лет» и «Житие протопопа Аввакума», а старшеклассники — Бунина и Пастернака. Значительная часть программы обрела рекомендательный характер, и учителя получили возможность выбирать, какие стихи и рассказы обсуждать с учениками. К Шекспиру, Байрону и Гете, которых штудировали и в советское время, добавились опциональные Флобер, Толкин, Хемингуэй и японские хокку. В 2011-м и вовсе был выпущен сокращенный вариант «Архипелага ГУЛАГ», рекомендованный для прочтения подросткам. Казалось бы, наконец достигнут компромисс. Увы, на деле страсти вокруг школьной программы по литературе только разгораются.

Перспективы. Хотя после недавнего скандала Министерство образования открестилось от идеи исключить из обязательного списка для чтения Куприна и Лескова, заменив их Улицкой и Пелевиным, количество современных авторов в школьной программе будет увеличиваться: это естественный процесс, избежать которого не получалось ни в один исторический период. Кроме того, поскольку нынешним школьникам все менее понятен язык, на котором говорят герои Пушкина и Карамзина, в скором времени наверняка придется пересмотреть методику изучения классики — в сторону если не уменьшения отведенных на нее часов, то углубления лингвистического анализа.

История. Еще одним предметом, который напрямую зависел от веяний времени, стал иностранный язык. Из базового курса литературы мы знаем, что галломания привела к тому, что российская элита времен Фонвизина говорила почти исключительно на французском, а позже до страны докатилась и англомания. В свою очередь, так называемая классическая система образования, распространенная на рубеже XIX и XX веков, подразумевала тщательное, многочасовое изучение латыни и греческого, которые якобы помогали гимназистам в постижении всех наук.

С приходом к власти большевиков ажиотаж вокруг изучения в школе иностранных языков сперва стих, но уже к 1927 году оно стало обязательным. Речь при этом шла в первую очередь о немецком: во-первых, в Поволжье и нынешней Прибалтике жили те, для кого этот язык был родным, а во-вторых, советское правительство рассчитывало наладить с Германией дипломатические отношения. Известен и почти анекдотический эпизод — попытка правительства с подачи Льва Троцкого внедрить в юные головы эсперанто в те же 1920-е. Потом Троцкий стал персоной нон грата, и с тех пор на протяжении десятилетий знание эсперанто могло советскому отроку скорее навредить.

Разумеется, после Второй мировой войны расстановка сил стала иной: почти в половине школ на первый план вышел английский, а к немецкому добавились французский и испанский. К 1960-м в стране было уже более тысячи языковых спецшкол, которые считались чрезвычайно престижными. Так почему же мы постоянно сталкиваемся с тем, что выросший в Советском Союзе человек совсем не знает английского или оперирует унылой отговоркой «Я в школе немецкий учил»? По-немецки он, правда, тоже ничего толком сказать не может.

Преподавание иностранных языков в СССР было очень далеким от идеала в первую очередь потому, что школы, по сути, не имели доступа к оригинальным учебникам, а педагоги и ученики — к общению с иностранцами. С падением «железного занавеса» ситуация в корне изменилась: современные дети гораздо лучше говорят по-английски благодаря не реформам образования, а доступности пособий, написанных британцами, поездкам за рубеж и интернету.

Перспективы. «Китайский — это новый черный», — недвусмысленно намекают нам власти: в России уже более 6% школ практикуют изучение этого языка факультативно или в обязательном порядке. Кажущееся ноу-хау XXI века таковым не является: еще в 1960-е годы Нинель Ковтун и Лю Фэнлань издали несколько канонических учебников китайского для начальных классов. Другое дело, что тогда он был огромной редкостью.

Предметы, исчезнувшие при Советском Союзе

История. Те, кому довелось изучать логику в гуманитарном вузе, помнят, что занятия по этому предмету сводились в основном к решению незатейливых задачек вроде «Пингвины — черно-белые. Кот Васька — тоже. Значит ли это, что кот Васька — пингвин?». Трудно поверить, что в Советском Союзе столь, казалось бы, безобидная дисциплина, подвергалась репрессиям. Однако ее действительно ожидала именно такая судьба.

До революции логика преподавалась в гимназиях и семинариях как своеобразный синтез риторики, психологии и философии — с упором на последнюю. На занятиях велись диспуты: подростки учились рассуждать и отстаивать свою точку зрения с оглядкой на мыслителей прошлого — главным образом на Аристотеля и схоластов. Однако после триумфального пришествия в страну марксизма-ленинизма, оказалось, что логика советским гражданам не просто не нужна — она даже опасна, поскольку подразумевает наличие разных точек зрения и философских систем. В итоге после 1918 года дисциплина из школьной программы исчезла — правда, пока не навсегда.

В декабре 1946 года внезапно вышло постановление ЦК ВКП (б) «О преподавании логики и психологии в средней школе». Сталин посчитал, что понять диалектическую логику, на которую опиралось учение Маркса, невозможно без знания логики формальной. Ослушаться вождя не посмели и почти забытый предмет старшеклассникам вернули — увы, всего на шесть лет. После смерти Сталина от логики избавились вновь: де-юре из-за нехватки часов в расписании, на деле — из тех же соображений, что и в постреволюционный период.

Перспективы. Несмотря на то что в 1990-е годы школы получили возможность преподавать логику как дополнительный предмет по выбору, возвращения дисциплины в обязательную программу пока ничто не предвещает.

История. В СССР концепция патриотического воспитания была тесно связана с умением защитить Родину: если ты неспособен собрать автомат или перевязать рану, от тебя не будет никакого толку в борьбе против пришедшего с Запада врага. Народ тогда всерьез опасался, что холодная война с США вполне может перерасти в горячую, и даже удивительно, что предмет «Начальная военная подготовка» закрепился в школах лишь в конце 1960-х, а не значительно раньше.

8–10-классников учили ходить строем, стрелять по мишеням, надевать на скорость противогаз, определять звание военнослужащего по погонам и отстукивать секретные послания морзянкой. В качестве преподавателей вести такие уроки приглашали запасников или ветеранов Великой Отечественной. На НВП отводилось до 70 часов: цифра существенная и сопоставимая, например, с количеством уроков географии в старших классах современной школы. Однако в конце 1980-х на базе МГТУ им. Баумана была утверждена концепция новой дисциплины, и на смену скучной аббревиатуре НВП пришла другая, дающая школьникам широкий простор для упражнений в остроумии, — ОБЖ. Хотя на уроках по основам безопасности жизнедеятельности тоже рассказывают об особенностях военной службы, им отводится второстепенное значение.

Перспективы. На фоне царящих в России ура-патриотических настроений вкупе с навязанными опасениями, что загнивающий Запад вот-вот двинется на нас войной, возрождение интереса к НВП не кажется таким уж невероятным. В ближайшие годы предмет, конечно, вряд ли сделают обязательным: все-таки это будет выглядеть чересчур вызывающе. Но он вполне может вернуться в строй в качестве факультатива. Ну или получить дополнительные часы в рамках курса ОБЖ.