О моей учительнице английского

- В високосный год родилась, - трудно ей жить будет, и, похлопывая ее по тельцу, добавила:

- Но родилась под знаком Водолея, в самый сильный его период, выдюжит.

Детство прошло, как и всех детей того времени, в небольшом уютном зеленом городке. Еще не было ни поселка Шпилево, Горьковского, поселка завода фрезерных станков, а от Монастыря вместо улиц Комсомольской и Инженерной начинался лес.

Дмитров лежал, как на блюдце, окруженный полями и лесами. Чистейший воздух, ни одного автомобиля, большие сады вокруг маленьких уютных домиков. Всего было 2500 жителей.

Зимой, когда снег покрывал заборы, дома, деревья, городок казался сказочным. Вечерами было очень хорошо кататься с Подлипецкой горы на санках по Школьной улице. Почти со всего города собирались сюда кататься на таратайках и санках. Невольно вспоминаются слова поэта: "Детские годы, милые грезы. Только вас помнишь, улыбки и слезы". И не замечалось, что творилось в стране. А творилось страшное.

По ночам проходили обыски и аресты. Просыпаясь от лая собак, подходили к окну и смотрели, прикрывшись занавеской, как в соседнем дворе люди в длинных шинелях с фонарями в руках бегали из амбара в сарай, в дом, что-то искали в колодцах и на помойках. А утром, глядишь, соседа уже нет дома. Хозяйка при встрече отводила глаза и замолкала навек.

Сзади ее дома, на соседнем участке, был построен дом и бараки. В доме разместилось ОГПУ, в бараках - заключенные. По вечерам оттуда раздавались вопли. Девочку скорее уводили домой, тревожно смотрела мама, ничего не объясняя. Да вопросы и сами не срывались с языка. Было страшно.

Началось строительство канала, и каждое утро из этих бараков шли колонны заключенных, обросшие, рваные, голодные. Спрятавшись в кустах жасмина, потихоньку от взрослых, она иногда кидала в толпу кусок хлеба или картошину. Если успевали - ловили, если видел конвой, растаптывал все ногой, не давая поднять. А они не имели права наклоняться. Их возвращение с работы не видела никогда.

Но все проходит. Закончилось строительство канала. Невольно при этом вспоминается стихотворение Некрасова "Железая дорога": "А по бокам то все косточки русские".

Да, настал день открытия канала. Было 1 мая. После демонстрации с Московского моря ждали пароход "Сталин", и на его борт должны были подняться правители города и ехать в Москву. Собралось много народу на пристани. Подошел пароход. Среди толпы была и наша девочка. Необузданное желание поехать на пароходе охватило ее. В этот день у нее было плохое настроение, и на то были свои личные причины. В это время к трапу шел секретарь Дмитровского горкома Марчук Михаил Иванович. Это был очень вежливый, добрый, простой - в хорошем смысле слова - человек. Не раздумывая, расталкивая всех, девочка бросилась к нему и вцепи лась обеими руками в рукав длинной шинели (как у Сталина), неистово крича:

- Михаил Иванович, возьмите меня, возьмите меня!

- Деточка, - говорил он, - пионеры поедут потом.

- Нет, нет, возьмите сейчас!

Она видела двоих детей на палубе: свою подружку и сына Михаила Ивановича. Ее пытались оторвать, но она на сдавалась. Михаил Иванович, махнул рукой, сказав: "Пусть едет".

Но пароход дошел только до шлюза на Икше. Что-то в нем случилось, и пароход простоял до 16 часов. Может и дольше, но в 16 детей сняли с парохода и на машине отвезли в Дмитров. Радостно улыбаясь, она прибежала домой, но дома ей здорово досталось за то, что без спроса исчезла на весь день.

Вернемся немного назад. Время шло. Кажется, ничто не предвещало плохого. Пошла в школу, красивую, "Красную", затем в музыкальную школу. В положенный срок стала пионеркой. Увлекалась поэзией. Запоем читала любые книги и заучивала стихи Лермонтова, Некрасова, Скитальца, Тютчева, Майкова, Никитина: книг в доме было много. Но вот с 1932 года она начала серьезно болеть. Лежала по полтора-два года через каждые семь лет. Всего с 1932 по 1960 годы пролежала в больнице 13 лет. Последний раз пять лет подряд, меняя только больницы. Это не считая всяких детских болезней и простуд, которые проходили дома. Теперь уже занималась дома, лежа в кровати, и только ходила сдавать экзамены. Но она не падала духом. Чем тяжелее была болезнь и больше было невзгод, тем упорнее, трудолюбивее и более волевой становилась она. Еще в детстве ей подарили открытку со словами:

"Всегда вперед, назад ни шагу,Запомни это навсегда.И, сохранив в душе отвагу,Не падай духом никогда!"

Это стало ее жизненным правилом. Позже, учась в институте, она запомнила слова Константина Симонова: "Человек выживает, когда он умеет трудиться". Это тоже стало ее девизом.

В середине 30-х годов жизнь в семье распалась. Родители развелись, ей пришлось идти в 12 лет летом работать, чтобы накопить на туфли. Позднее она напишет в своих стихах:

"Я в детстве рано поняла.Что значат деньги, хлеб, еда,И зарабатывать пошла.Я помню, домик в парке был,Начальник, верно, в доме жил.Туда, за двадцать пять рублей,Играть с детьми чужих людейХодила летом . "

Впрочем, трудно жить было многим. В городе купить практически было нечего. Приходилось за продуктами ездить в Москву. Для строителей канала (конечно, не для заключенных) был свой богатый магазин, но туда жителей города не пускали. Вход был только по пропускам. Иногда она прорывалась в этот сказочный магазин и покупала все, что необходимо, но в основном два раза в месяц за продуктами ездила в Москву и там, стоя в очередях, набирала один килограмм масла. "Давали" только по пятьдесят грамм. Были такие маленькие упаковочки. Но необходимо отдать должное тому времени: все продукты были отменного качества. То масло теперь и во сне не попробуешь. Купив все, что заказывала мама, которая уже была больна, она возвращалась домой.

А время летело. Началась война. Все ее одноклассницы были взяты на фронт. Ее вызвали тоже, но оставили из-за тяжелой болезни. Жить в те годы было очень трудно. Чтобы получить двести грамм хлеба по карточкам, надо было или вставать в очередь в 5-6 часов утра, или работать "лошадью" и везти фургон хлеба на себе. Несколько женщин, в том числе и она, впрягались в оглобли и тащили телегу с хлебом от пекарни до магазина. За это получали хлеб вне очереди.

Однажды случилось непредвиденное: колесо телеги переехало ногу. Сгоряча боли особой не почувствовала. Молодость - все было по плечу. Но через месяц пришлось делать операцию и положить ногу в гипс, так как начался туберкулез кости. Восемь месяцев на костылях. Что делать? Школа окончена, а учиться никуда не поедешь. Начала учить немецкий язык на заочных курсах. Трехгодичные курсы были закончены во время "сидения" в гипсе. Молодость и желание жить победили опять, и в январе 1944 года был снят гипс. И - о, чудо! Нога пошла, почти не хромая. А второго февраля 1944 года ее пригласили работать в школу.

Представьте себе девятнадцатилетнюю девушку с косами, уложенными вокруг головы, с большим бантом на затылке, с очень тонкой талией, входящую в класс, опираясь на палку. Это было что-то новое. Класс выжидательно замер. Директор, представив ее, ушел. Ученики были моложе учительницы на пять лет, а некоторые на четыре года. Сами ничего не зная, они пооткрывали словари и стали спрашивать слова, стараясь выискать позаковыристей. Решалась ее судьба: быть или не быть учителем. И с подкупающей простотой, очень сердечно, она сказала: "Не стоит проверять меня. Конечно, я не все знаю, но я поступила в институт иностранных языков, и все, чему меня будут там учить, я буду стараться передавать вам".

Взаимопонимание произошло. Контакт установился. Вопрос о дисциплине не стоял. Так начиналась ее новая страница жизни. Она мечтала о другой профессии, судьбе было угодно сделать ее учительницей. Она оказалась на верном пути. Работу свою любила. Ученики это видели и тоже платили ей любовью.

Жизнь во время войны была трудна почти для всех (исключая работников торговли и тех, кто ходил в "начальниках"). Даже бытовала пословица: "Кому война - кому мать родная", но таких было меньшинство. Кроме хлеба и соли, по карточкам ничего не давали. Пришлось заняться огородом. Первые два года она с мамой сажали только картошку, капусту и кормовую свеклу (она была в 8-10 раз больше красной свеклы). Но до чего же эта свекла была невкусная! О масле можно было только мечтать. Доход был 150 рублей, которые получали по аттестату от отца с фронта, а килограмм масла стоил на базаре 700 рублей. Надо было искать выход и зарабатывать деньги. Решили шить куклы. Еще до войны были куплены порошки различных красок. В тридцатые годы купить одежду было для них невозможно, и ее мама, мастерица на все руки, переделывала платья из старых вещей, перекрашивая их и придавая им новый вид. Так вот, краски пошли в ход.

Из старых наволочек кроили тела кукол, предварительно окрашивая их в телесный цвет. Набивалось все тряпками. Мама рисовала куклам "лицо", шилось платье - комбинезоном, шапочка, из-под которой торчали букольки из пакли и . на базар. За неделю успевали сделать 10 - 11 кукол. На базаре она их меняла на творог, молоко, сметану из расчета 25 рублей - кукла. Кукол брали охотно и по воскресеньям у них с мамой был "богатый" стол.

Иногда удавалось поймать грача или галку - они шли в суп, но это случилось только три раза. Летом варили суп из трав под названием "аромат полей", главным образом из сныти.

После поступления на работу жить стало немного легче. Огород уже был разнообразный. За войну спилили на дрова все 43 столетних дерева, росшие на усадьбе. Освободилось место для моркови, лука, чеснока, огурцов.

По вечерам три раза в неделю она ездила на занятия в институт, включая и все воскресенья. Учение ей нравилось. Работа в школе шла своим чередом, принося в основном радости. Были неприятности, но они шли от администрации и только закаляли ее. И хотя жизнь была нелегкой, молодость и удивительно спокойный характер, ее мамы, ее теплота, жизнелюбие, ее оптимизм помогали переносить все трудности и веселиться, несмотря ни на что. И снова ее постигает удар. В 48 лет умирает мама. В это время она сама лежит в больнице.

Но жизнь мчалась дальше. Все свободное время молодая учительница проводила с детьми. Она любила природу и старалась научить любить ее и учеников. Иногда зимой по воскресеньям ходили в лес, там завтракали, играли в прятки, но водить чаще приходилось ей, так как ее собака, которая ни на шаг не отходила от нее, выдавала ее водящему, да и ей труднее было спрятаться в сугробе, чем вездесущим ученикам.

Один из ее учеников, Копачков Юрий, вспоминает: "Отец и мать у меня были на фронте. Жил я с бабушкой, которая лежала в параличе. Меня сбило волной во время бомбежки, и я стал сильно заикаться. Жить было голодно, и я воровал на базаре, чтобы прокормить себя и бабушку. Приводов в милицию было много, но каждый раз отпускали, зная мое бедственное положение. И вот Лариса Николаевна стала меня звать к себе, чтобы якобы помочь ей. То по чинить велосипед, то плитку, то замок. Я с удовольствием приходил. Мне нравилось у них. Тихо, спокойно, и все улыбаются. Когда все было починено и вроде приходить уже было не за чем, я с мальчишеской прямотой сказал: "Давайте все опять сломаем и снова будем чинить". А однажды мы всем классом пошли в лес за дровами. Лапину Сашке нечем было топить печку. В лесу нас застукал лес ник, наверное, очень шумно мы рубили березу. Он кричал, что вы зовет милицию, и всех оштрафуют. Лариса Николаевна осталась улаживать конфликт, а мы потащили злополучную березу. Не знаю, как поладили они, но березу мы приволокли. Устали, но были очень довольны, что сделали доброе дело для товарища".

Вспоминает Комаров Юрий: "Восьмой класс у нас подобрался "театральный". Многие пели, читали наизусть стихи, рассказы. Все классные собрания Лариса Николаевна устраивала с нашими выступлениями. Часто были вечера на иностранном языке. Вывешивали монтажи о великих людях, стенгазеты со своими стихами и байками. Однажды Лариса Николаевна решила нас всех свозить в театр, послушать оперу "Евгений Онегин". Начали готовиться к этому со бытию. Лариса Николаевна достала пластинки с оперой, кажется их дал Карпман из старшего класса. Перед каждым действием зачитала подробное либретто, чтобы легче было понимать слова. Тем, у кого не было денег на билеты, она сама им купила, но поехал весь класс и все были очень довольны. Это была наша первая поездка в театр". Вспоминает Форманчук Надежда: "Когда она в 1954 году заболела и более двух месяцев лежала дома, не вставая, мы организовали дежурство. Кто-то готовил обед, кто-то ходил за покупками. Другие убирали комнату. Но так как навещающих было много, а обувь тогда не снимали, то, естественно, песку на полу было тоже много. И вот, сгрудившись у стола, в другом конце комнаты, а комната была большая - 30 кв. метров и вся в цветах, - мы решили написать объявление. Смеялись, ссорились, каждый предлагал свое. Наконец, общими усилиями написали: "Входящий! Оботри подметки щеткой, а то придется мыть пол самому. 8 класс 'Е'". Попросили разрешения у Ларисы Николаевны повесить это объявление на входной двери. Вбили гвоздь и повесили щетку. Стали ждать. Гость скоро объявился. Замер перед дверью, затем было слышно, как вытирает ноги щеткой и только потом открыл дверь и вошел на крыльцо. Дверь никогда не запиралась, так как Лариса Николаевна вставать не могла. А вскоре Ларису Николаевну увезли в больницу."

Продолжает Юрий: "Но и в больнице мы ее не забывали. Я через день приносил ей теплую жареную картошку на ужин. Было лето, влезал на подоконник, тогда еще не было этажных корпусов на территории больницы, и осведомлялся у обитателей палаты: "А как себя вела Лариса Николаевна, не нарушала ли она постельный режим?" Всем больным женщинам нравилась моя забота об учительнице, и они давали мне конфеты, печенье. Я сидел на подоконнике и, пока Лариса Николаевна ела картошку, надеясь поправиться, смешил всех рассказами о ребятах и уплетал конфеты. В конце лета ее увезли в Москву".

Следующие пять лет как бы вычеркнуты из жизни. Менялся состав палат: одни умирали, другие уходили с улучшением, а она только меняла больницы и санатории. Надо было что-то делать. Надо трудиться, иначе отчаяние одолеет. С б утра до 10 часов она чувствовала себя хорошо. Затем поднималась температура. Трудно было открывать глаза, реагировать на окружающую жизнь. В 7 вечера жизнь возвращалась снова, температура спадала. И она начала по утрам заниматься английским языком. Снова поступила заочно в институт. Врачи удивлялись и ценили ее трудолюбие и настойчивость. Даже организовали приезд преподавателя принять экзамены.

Шло время, она стала давать уроки сотрудникам больницы, которым это было нужно. Учение чередовалось с вышивкой. Вышивала блузки, рубашки, для тех, кто ее любил и заботился. Время, лекарство, воля делали свое дело. Стала выходить гулять по парку и, гуляя, учила тексты, грамматику, слова. А в декабре 1959 года ее выписали домой.

Конечно, в школе рабочее место было почти потеряно: взяли на работу двух новых учителей. Уроков дали мало, девять часов в неделю. Пришлось работать в институте ВЗИСИ, в строительном техникуме, в школе поселка Икша, в текстильном техникуме. Все шло сносно. Уроки, работа в кружке, дополнительные занятия, посещение выставок, театров, чтение книг, составление своих "учебничков", как она называла их, поездки на экскурсии по стране, работа с учениками на дому. Жизнь шла как в калейдоскопе.

Но вдруг она стала замечать, что люди изменились. Они менялись на глазах. Стали более отчужденными, замкнутыми. Дети в большинстве уже не глядели на мир широко распахнутыми глазами. Они тоже замкнулись, стали хитрее, корыстнее и главное - безответственнее. Многие просто не хотели учится, хотя жить становилось лучше и лучше. Шли шестидесятые годы. При Брежневе стали много продавать нефти, и это сразу сказалось жизни населения. Магазины были фактически полны, и все было относительно дешево. Сейчас продается всего еще больше, но страна нищает, а богатеют только те, кто связан с этой продажей. Ну да это отступление от нашей учительницы. Да, работа в школе перестала ее удовлетворять. Работа не приносила радости. "Что это - я сама так изменилась? Я не могу работать? - думала она, - Или мир изменился, а я осталась в стороне?" Друзей по-прежнему было много. К ней шли охотно. В чем дело? Может, виновато "всеобщее десятилетнее обучение"? Может, не надо заставлять всех учиться, а учить только тех, кто хочет? Вопросы, вопросы. Нет, надо уходить. Ведь есть правило в жизни: "Уходить вовремя". Пора. И, едва доработав до выслуги лет, она ушла на пенсию по выслуге. Но работу не бросила. Она не может жить без работы. Теперь она занимается только с теми, кто хочет, отдавая им все знания и радуясь их успехам. Видя, как погибает русская нация, она радуется каждому умному талантливому ребенку. Пусть их будет больше! Только бы ожила Россия! Только бы сохранился русский народ с его широкой, доброй душой!

Многие ее бывшие ученики с большой теплотой и любовью вспоминают свою бывшую учительницу. Многие пошли по ее стопам. 28 ее учеников стали работать учителями и переводчиками. Это Можаев Иван - работал переводчиком в фирме "Мелодия", Потапова Октябрина, работала переводчицей в "Интуристе". Сахарова Ольга -переводчица в фирме по продаже мазута. Зубакина - преподаватель института иностранных языков. Курчук Елена - переводчица на выставках. Остальные работают по школам России. Она их так же пом нит и любит.Одна из них это Львова - Полюдова Ирина Анатольевна, близкая ее сердцу. Еще учась в школе, Ира привязалась к ней, и была ее верным помощница во всех делах. Ловкая, боевая и душевная, она оставалась ей верной все эти пятьдесят лет. В любое время готовая придти на помощь, всегда безотказная. Теперь Ирина Анатольевна сама на пенсии, но всегда полна тревоги и заботы о своей бывшей учительнице. Часто звонит, справляется о нуждах, и сейчас же приходит, готовая оказать помощь и выручить в трудную минуту.

Вот так и живет Лариса Николаевна, окруженная заботой друзей и стараясь приносить людям пользу.