Первый раз в первый класс или учительница первая м

Мы, будущие первоклассники, пришли в школу 1 сентября 1945 года, всего несколько месяцев после войны. Нас было двадцать семь пацанов, стриженных наголо под машинку или ножницами, чтобы не завелись там всякие насекомые. А одеты мы были кто в чём горазд: в тёмных и серых фланелевых и байковых рубашках, в каких-то не по росту пиджаках и куртках, в кофтах на вырост, в штанах в гармошку. Мы тогда страшно завидовали тем пацанам, кто пришёл в школу в настоящих военных пилотках с красными звёздoчками. А у одного ученика на том самом месте в пилотке, где крепилась звёздочка, зияла дырка от фронтовой пули. Зависть наша ещё была и потому, что эти пилотки привезли сыновьям их отцы, вернувшиеся с войны совсем живые. Пришли мы в школу без девчонок, у них были свои, девчачьи школы. Нас встретила высокая тётя с гладко причёсанной головой и большим пучком волос на затылке. Она носила круглые очки и была чуть-чуть похожа на сову. Эта тётя через несколько минут оказалась нашей первой учительницей. Она построила всех нас в одну шеренгу, посчитала и повела в школу. Ворвавшись в наш класс, мы, с шумом и гамом, бросились врассыпную занимать места, громко хлопая крышками парт. Все почему-то хотели сидеть впереди, как в кинотеатре. Спустя некоторое время, мы считали за счастье сидеть на задних партах, на "Камчатке", чтобы не мозолить глаза учихе. Сначала учительница с понимающей и снисходительной улыбкой наблюдала за всей нашей вознёй и суматохой. Потом хлопнула ладонью по учительскому столу, строго сказала командирским голосом: - Ну, всё, всё, хватит! С местами мы после разберёмся, а сейчас все успокоились. Я сказала - успокоились! Мы вмиг расселись на местах, где нас застал окрик учительницы. - А теперь, мальчики, давайте знакомиться, - ласково обратилась она к классу. - Меня зовут Марьстепанна (она так и сказала "Марьстепанна" и мы все четыре года нашего начального школьного образования так её и называли, не зная даже её фамилии). - Здесь у меня на столе лежит журнал, где вы у меня все записаны. Я вас буду вызывать по алфавиту, а вы будете вставать и говорить "я". Вы меня поняли? Она раскрыла журнал, близоруко прищурилась. - Андреев Витя! - Я! - громко выкрикнул Витя Андреев, вскочив с места. - Хорошо, Витя! - улыбнулась Марьстепанна. - А ты можешь нам, Витя, сказать кто ты будешь по национальности? - Я русский! - гордо отчеканил мальчик. - Хорошо, Витя, садись. Так, кто у нас следующий. Борзенко Стасик! - Я! - пружиной вскочил Борзенко и так хлопнул крышкой парты, что ученики испуганно вздрогнули. - Ну, ты у нас прямо богатырь, Стасик! - восхитилась учительница. - А ты кто у нас по национальности? - Я, Марьстепанна, украинец! - улыбнулся во весь рот Борзенко. - И мама, и папа, и бабушка, мы все хохлы! - Хорошо, Стасик, садись! - скривила свои губы при слове "хохлы" наша первая учительница. - Украинцы , а не” хохлы”, и впредь забудь это слово. Именно украинцы - это наши славянские братья. Мы уже вместе триста лет! - Волобуев Иван! - продолжала знакомиться с классом Марьстепанна. - Я! - прямо подпрыгнул с места крепко сбитый малыш с ушами "локаторами". - Я Волобуев, Марьстепанна! Я тоже самый настоящий русский! - Я вижу, вижу! - тепло улыбнулась учительница. - А когда ты вырастешь, Ваня, кем ты хочешь стать? - Я стану Героем Советского Союза! - прямо как из пушки, выпалил Иван. - Обязательно будешь, Ваня, садись. Так, кто у нас следующий. - Ахмед Гибадуллин! Ахмед, смуглый, белозубый малыш, не вскочил, как все ученики и не сразу представился классу. Он немного поелозил на своём месте, затем степенно и неторопливо вышел из-за парты, солидно и с достоинством произнёс: - Мы, Марьстепанна, татары! Учительница, не без удивления, окинула Ахмеда пристальным, изучающим взглядом. А Ахмед, в свою очередь, с добродушной и открытой улыбкой, не сводил своих антрацитных глаз с учительницы. И тогда она сердито и внушительно сказала ему: - Tы, Габадуллин, плохо слушал меня и своих товарищей в классе. Надо быть более внимательным. Ты должен был сказать - Я татарин! Ты меня понял? - Я тебя понял, - бесхитростно ответил Ахмед. - Я татарин! Правильно? - Это уже намного лучше, - почему-то равнодушно сказала Марьстепанна. - А кем ты хочешь стать, когда вырастeшь? - Я буду дворником, учительница, - ответил Ахмед, как о давно решённом деле. - Mы, татары, все дворники. И отец мой дворник, и дедушка работал дворником, когда ещё царь был жив. Отец говорит, что наша работа - это постоянный кусок хлеба. Правильно я говорю? - Ты можешь сесть, Гибадуллин, с тобой всё ясно, - холодно сказала учительница и сделала какую-то пометку в журнале. Вот так потихоньку дошла очередь и до меня. Учительница называет моё имя, а на фамилии сбивается. - Давид Шейн. Шейнер. Шейнерман! Я встаю, и говорю "Я!" - У всех фамилии как фамилии, - недовольно сказала учительница, - а у вас прямо язык сломать можно! Ну, а ты кто будешь по национальности? Она могла и не спрашивать этого - мою принадлежность к известной нации можно было без труда определить и по имени и фамилии и по носатому лицу. - Я еврей, - тихо и как-то виновато ответил я. Почему-то половина класса громко и весело рассмеялась, а другая половина недоумённо молчала - она, очевидно, не знала, что есть такие люди, как евреи. - Тихо, дети, тихо! - остановила Марьстепанна смеющихся ребят. - Ну и что, что еврей? Что они - не люди? Конечно, люди! У нас в России все национальности равны. Всё это вы будете проходить по конституции в старших классах. А сейчас, ребята, расскажите мне где вы жили во время войны? Оказалось, что мои одноклассники жили при немецкой оккупации здесь, в городе Курске, кто жил в деревне, а кто совсем далеко - на Урале, в Сибири. Я очень волновался, когда спросят меня. Я хотел всех ребят ошарашить и когда Марьстепанна задаёт вопрос мне, я сразу выкладываю, что приготовил в своей голове: - Когда была война, я вместе с мамой, бабушкой и братьями жили в Узбекистане, в городе Коканде. Там живут узбеки и раcтут абрикосы и виноград. Там никогда нет снега и всегда тепло. Мы там жили в эвакуации. Весь класс по достоинству оценил мой рассказ. Всем ученикам хотелось тепла и винограда, которого они никогда не пробовали. Но тут один школьник Петя Тюнькин, такой шустрый и смелый, поднял руку и, как по писанному, выпалил на весь класс: - Марьстепанна, а я знаю, что когда шла война, все евреи не воевали! Они все поуехали в Среднюю Азию и там прятались от немцев, чтоб их не поубивали. Вот! - Кто тебе это сказал, Петя? - удивилась учительница. - Мне об этом мама сказала, а ей отец. Мой отец врать не будет, он на войне медаль получил. Учительница на секунд задумалась, а с ней заодно и весь класс. Некоторые первоклашки смотрели на меня и казалось думали - почему это я не воевал, а уехал в какую-то Среднюю Азию. - Садись, Петя! - тепло сказала Марьстепанна, дружески поглаживая плечо ученика. - То что евреи воевали и не воевали - это к нашему уроку не имеет никакого отношения. Этот вопрос вы будете проходить по истории нашей страны. Я недружелюбно взглянул на этого Тютькина, набрал в лёгкие много воздуха и выдохнул: - А мой отец погиб на войне, и он не жил в Средней Азии.

Ученики снова повернули головы в мою сторону. - А ещё у меня погибли на войне все братья моего папы - Арон, Изя и дядя Хаим. Их было четверо братьев, а сейчас уже нет никого. И тут весь класс стал смеяться. Первоклашки прямо валялись со смеху на своих партах, наверное, слишком непривычными для их ушей были имена моих родных. Они ещё не отхохотали, как Марьстепанна, вся такая красная, разгневанная, стала строго выговаривать мне: - Ты, я вижу, хочешь сорвать мне урок! Мы сейчас не говорим об убитых, а ты всё про своих евреев талдычишь! Разве нас, русских, мало погибло на войне? Ты разве не видишь - ты весь класс взбудоражил! По твоей милости, я сегодня не успею уложиться в урок. Я вижу ты совсем не хочешь учиться! - Нет, хочу! - угрюмо возразил я. - А если хочешь, то не выпендривайся! Если я от тебя услышу ещё одно слово - я тебя вышвырну за дверь! Ты меня понял? Я молча кивнул головой. "Ты меня понял?"- было любимое выражение нашей первой учительницы и за один урок она его употребляла раз десять. На втором уроке учительница стала объяснять правила поведения учеников в классе. Она говорила, что мы всегда должны внимательно слушать о чём она рассказывает и что она в любой момент может спросить каждого из нас о чём она говорила. На первом уроке я сумел понять, что Марьстепанна осталась недовольна мной, я уже боялся её и теперь ловил каждое слово учительницы, смотрел ей прямо в рот. А сейчас она рассказывала всем нам о самом великом человеке на земле Иосифе Виссарионовиче Сталине. Она говорила о том, что дорогой товарищ Сталин не только наш любимый вождь и учитель всех трудящихся планеты, но и отец всех детей страны Советов. Он дни и ночи сидит у себя в Кремле и думает о всех нас. И это совсем неважно есть ли у нас отцы, или их поубивали на войне - всё равно товарищ Сталин наш отец. Учительница ходила по классу из конца в конец большими шагами, глаза её сверкали, на лице выступили красные пятна. А мы, первоклашки, не сводили глаз с Марьстепанны, заворожённо слушали такие красивые и понятные слова. И все мы невольно вздрогнули, когда раздался звонкий, тоненький голосок: - Марьстепанна, а если мой папа сидит, то кто мой отец - товарищ Сталин, или мой папа? Этот невинный вопрос задал самый маленький ученик нашего класса Лёва Слонов, сидевший на первой парте, прямо напротив учительского стола. Учительница поперхнулась на полуслове, остановилась каk вкопанная. Её глаза сузились, румянец слетел с лица - она явно растерялась. Все ученики смотрели на Слонова, а учительница, уже владея собою, медленно прошла к своему столу, и просверлив испепеляющим взглядом маленького наглеца , прервавшего её восторженную речь, сухим и ледяным голосом проговорила: - Так скажи нам, Слонов, где сидит твой отец? От взгляда и вопроса Марьстепанны Лёва, буквально на глазах, стал невидим из-за парты и оттуда едва слышно донеслось: - Я не знаю, Марьстепанна. он где-то далеко. - А кто знает? - озлобленно настаивала учительница. - Мамка, наверно, знает, - донеслось из-под парты, - вы у неё спросите . Марьстепанна не стала вдаваться в дальнейшие распроcы о местонахождении папы Слонова и пpиказала: - А ну, немедленно вылезай оттуда, Слонов! Надо отвечать за свои поступки! Слонов нелoвко и тяжело вылез из-под парты на руках и ногах. - Стань у доски! - отрывисто бросила учительница. Слонов сделал несколько шагов к доске, как к эшафоту. Съёжившийся, не поднимая глаз, он был похож на перепуганного насмерть мышонка перед большой, самоуверенной кошкой.

- Я хочу, чтобы вы хорошо запомнили этого злостного нарушителя дисциплины, - назидательно заговорила учительница, чеканя каждое своё слово. - Я буду ставить у доски всех учеников, кто совершит нехорошие поступки, чтоб в следующий раз им неповадно было.

Слонов тихонько заплакал. Даже не заплакал, а заскулил, как маленькая собачонка. - Вот - вот, теперь мы льём крокодиловы слёзы,- усмехнулась учительница, - а как отвечать за свои деяния, так нас нету! Учительница прошла к доске, села за свой учительский стол и окинула укоризненным взглядом сгорбленную фигурку мальчика. Неокрепшие сердца первоклашек дрогнули от острой жалости к маленькому Лёве Слонову и эти чувства явно отражались на их лицах и в их печальных глазах. Марьстепанна, уловив это состояние класса, миролюбиво обратилась к Слонову: - Ну, успокойся, Слонов, хватит тебе лить слёзы, ведь ты мужчина! Слонов удивлённо поднял на неё свои заплаканные глаза и шмыгая своим носом - пуговкой, заикаясь, спросил: - Вы на меня уже не злитесь. Я могу теперь сесть? - Садись, Лёва, садись. Но всё-таки я тебе вот что скажу - kогда после уроков все пойдут домой, ты, Лёва, останешься в классе и я тебе объясню, кто чей отец. А если ты не поймёшь, то я буду вынуждена пригласить твою мать в школу. Ты меня понял, Слонов? - Я вас понял, Марьстепанна,- грустно ответил Слонов, - спасибочки вам. После большой перемены начался третий урок. Марьстепанна оглядела класс своим придирчивым взглядом - все ли на месте и заговорила звучным и сильным голосом: - На этом уроке я хочу, чтобы вы запомнили три слова. Я сейчас их напишу на доске, смотрите внимательно. Она стала писать на доске крупные, красивые буквы. Затем отошла в сторону и показала рукой на доску. - Посмотрите, ребята, на эти слова. Вы должны их запомнить на всю свою жизнь, как слово "мама". Здесь написано - Сталин, Родина, Россия. Дороже этих слов нет ничего на свете. С этими словами наши красноармейцы, ваши отцы и старшие братья уходили в бой и погибали за нашу свободу, за ваше счастье, за то, чтобы мы с вами, дети, не были рабами! Волнение учительницы передалось всем первоклашкам. Мы слушали Марьстепанну, как под гипнозом. И брось сейчас наша учительница клич "За Родину, за Сталина!", мы бы все, как один, бросились за учительницей куда угодно! А она тяжело дышала, её высокая грудь поднималась и опускалась. В классе установилась торжественная тишина и вдруг в этой тишине раздался отчётливый, понятный всем детям в мире, да и взрослым тоже, протяжный звук. Я не могу этот звук назвать своим именем - в обществе говорить об этом неприлично, или просто делают вид, что никто ничего не слышал. A Марьстепанна стала белой, как мелок в её руке, глаза мгновенно остекленели. - Эт-то-го нам только не хватало! - зловеще произнесла она, медленно опускаясь на стул. Марьстепанна восприняла этот нечаянный и несдержанный звук, как тяжкое преступление. Как-будто она никогда не издавала его, нет, не сейчас, конечно, а в её далёком детстве, когда себя не особо контролируешь. Чуть оправившись от первого шока, она сдавленным голосом, стараясь быть спокойной, выдавила из себя: - Пусть поднимет руку тот, кто испортил воздух в классе. Я хочу его видеть сейчас, немедленно! Руку никто не поднял. Все пацаны сидели в страшном напряжении. Учительница негодующим взглядом обвела весь класс. - Я повторяю - кто этот трус, который прячется за спины своих товарищей, кто кладёт пятно на весь класс? Я не буду продолжать урок, пока не выявлю этого. - Теперь её глаза, холодные и пристальные, задерживались на каждом первокласснике, и вот они впились в меня. Мне аж стало нехорошо. - Это ты совершил эту гадость?- вопросительно и утвердительно произнесла она. - От вас всего можно ожидать. По моей спине сразу забегали холодные мурашки. - Это не я, Марьстепанна! - чуть не плача, пролепетал я. - Честное слово. - А кто, если не ты? - настаивала она. - Я не знаю, - захныкал я. - Ты не знаешь, он не знает, я не знаю. Но когда я узнаю - тому не сдобровать! - злобно пообещала учительница и пошла по клаccу взад-вперёд, заложив руки за спину. - Я последний раз заявляю - если через минуту тот, кто испустил нехороший газ не признается, я вызову в школу сотрудника милиции со служебно-разыскной собакой и она своим собачьим чутьём и нюхом найдёт этого злоумышленника. По классу пролетел глухой, нестройный шум. Первоклассники стали испуганно вглядываться друг в дружку, пытаясь обнаружить в каждом из них отравителей воздуха. Учительница неотрывно смотрела на свои часы. Казалось, прошла целая вечность, когда неожиданно раздался cдавленный, вздрагивающий голос: - Это я сделал, Марьстепанна! Учительница встрепенулась, точно охотничья собака, почуявшая дичь, повертела головой туда-сюда и увидела стоявшего за партой ученика Ромашкина Рому. Был он весь беленький, в веснушках, тоненький и прозрачный. Марьстепанна облегчённо вздохнула, даже улыбка тронула её тонкие губы. - Так что ты сделал, Ромашкин? - победно спросила она. - Это я пёрнул, Марьстепанна! - едва слышно произнёс мальчик и опустил белобрысую голову. Учительницу всю передёрнуло, она скривилась, как от зубной боли. - Это некрасиво так говорить, Ромашкин! Это некрасиво и некультурно. - А как надо сказать? - Ромашкин был готов на всё. - Надо сказать - это я испортил воздух. или атмосферу, - поучительно сказала учительница. - Это я испортил воздух или атмосферу,- послушно повторил Ромашкин. - Я и дома иногда это делаю. Я не нарочно, Марьстепанна, у меня слабый желудок. ещё с самого детства. И тут один ученик по фамилии Пузырёв,(мы его десять лет звали "Пузырь”) сидевший за одной партой с виновником происшествия, встал и звонко объявил на весь класс: - Марьстепанна, а я не буду сидеть с этим Ромкой на одной парте! - Час от часу не легче!- нахмурилась учительница. - Это почему же? - А потому, что он бздун! - с готовностью ответил Пузырь. - Кто научил тебя так разговаривать?! - сразу вскипела Марьстепанна. - Ты где находишься - в школе или на базаре? Где вы только росли? - Всё равно я с ним сидеть не буду! - упрямо подтвердил своё решение Пузырь и демонстративно вышел из-за парты, подальше от несчастного Ромашкина и добавил: - Пусть кто хочет с ним сидит, а я не буду! - Да что же это такое! - задохнулась от гнева учительница. - Это не класс, а какой-то сумашедший дом! Она стремительно рванулась к Пузырёву, протянула к нему руку, готовая стереть его в порошок. Пузырь даже отшатнулся от неё и закрыл лицо руками. - А ну немедленно сядь на своё место, мерзавец!- гаркнула она на Пузыря так, что весь класс содрогнулся, как от разрыва бомбы. Ошарашенный Пузырёв от страха раскрыл рот и разом метнулся на своё место. Марьстепанна, пылая стёклами очков, резко вернулась к доске, раскрыла журнал, что-то нервно чиркнула там. Она вся кипела, как чайник на примусе и красноречиво молчала. Мы, новоиспечённые первоклассники, тоже молчали. А бедный Ромашкин всё стоял с поникшей головой и учительница, уже сумевшая взять себя в руки, снова обратилась к нему: - А ты, Ромашкин, если напакостил всему классу, то имей мужество сознаться сразу. А кстати, почему ты всё-таки сознался! Ты что, понял свою ошибку? - Я, Марьстепанна, собак боюсь до смерти,- доверчиво признался Ромашкин. - Они меня уже два раза покусали за жопу. Что случилось с Марьстепанной, трудно передать. Лицо её перекосилось, из груди послышался клокочущий хрип, под стёклами очков не стало видно глаз - одна темень. Она прикрыла ладонью рот и так сидела минуты две. А мы, пацаны, не понимали, что случилось. Когда, наконец, учительница снова пришла в себя, она сказала глухим голосом: - А теперь слушай меня внимательно, Ромашкин! Завтра в школу ты придёшь прямо с утра вместе с отцом. Твои действия нельзя оставлять безнаказанными, так же как и твои пакостные слова. Если все ученики, будут поступать как ты - в классе нечем будет дышать! Ты меня понял, Ромашкин? - Да. - едва слышно отозвался Ромашкин. - Но отец не сможет придти. - Почему, он что на работу должен идти? Школа важней работы, так ему и передай! - Он не сумеет придти, потому что его убили немецкие фрицы на войне. в Сталинграде,- и Ромашкин заплакал. И тут наша учительница впервые смутилась, помолчала и сказала. - Ну тогда, Рома, придёшь с матерью. - Мамка тоже не придёт,-всхлипывая и размазывая слёзы по лицу, с трудом выговорил он. - Она умерла. ещё прошлой весной. В классе стояла такая тишина, что было слышно дыхание учеников. - Отчего она умерла?-участливо спросила Марьстепанна. - От голода, она мало ела. - Ты, Рома, можешь сесть,- разрешила учительница. - А с кем ты сейчас живёшь? - С тёткой Фросей, с маминой старшей сестрой, - охотно стал рассказывать Ромашкин. - Она нарожала много детей - Тоську, Ваньку, Стёпку, Дуську и Параську. Когда мамка умерла,меня хотели забрать в детдом, а тётя Фрося ни в какую - нет, говорит, пусть с нами живёт, одним меньше, одним больше - как-нибудь проживём. Она своих детей ругает, а меня никогда, жалеет. Мне у неё хорошо, есть с кем играться. Мальчик умолк, стал вытирать рукавом рубашки мокрые глаза и красный от слёз нос. Потом тяжело вздохнул, как старичок, с причитанием "ой-ой-ой", продолжил свой печальный рассказ: - А тётя Фрося тоже не сумеет придти в школу, ей трудно передвигаться. Ей во время бомбёжки оторвало левую ногу. Теперь она на костылях ковыляет. А протез. разве от них дождёшься. Bы не волнуйтесь, Марьстепанна, я постараюсь Вас больше не огорчать. Я могу держать слово. Весь класс, пригорюнившись, внимательно слушал белобрысого, тоненького мальчика, который-то и не жил на белом свете, но на долю которого выпало столько горя, что и врагу своему не пожелаешь. И тут раздался голос Ахмеда Гибадулина, который мечтал стать дворником. Он сказал; - Учительница, я думаю, что этому Ромашкину совсем тяжело жить. Пусть приходит ко мне, я буду ему другом. Правильно я говорю? Ответом ему был пронзительный звон колокольчика, извещающий об окончании урока! Звонок прозвенел, но никто из учеников не тронулся с места. И только когда, Ромашкин, вдоволь наплакавшись, встал и сгорбившись пошёл к выходу, ученики пошли за ним вслед, на перемену. Но Марьстепанна остановила нас командирским окриком: - А кто сказал, что урок закончился? А ну быстро на свои места! Первоклашки неохотно повернули назад. Когда все расселись, учительница необычайно тихо, и это так было непохоже на неё, попросила всех нас: - Дети, я прошу вас, поднимите руки у кого погиб отец на войне? И тут же лес рук взметнулся вверх. Ученики тянули их выше и выше, чтобы Марьстепанна не обошла их своим вниманием. А она не сводила глаз с детских, худющих рук и беззвучно шевелила и шевелила губами - считала эти руки. Я тоже стал считать про себя. Рук было восемнадцать вместе с моей. Значит, восемнадцать наших пап не вернулись с войны. - А теперь, ребята, запомните!- снова заговорила учительница своим властным и жёстким голосом. - Урок кончается только с моего разрешения! У нас каждый день будет четыре урока, но сегодя я отпускаю вас раньше на один урок. Сегодня я добрая. При этих словах беглая,нежданная улыбка появилась на её лице. -Давайте собирайте свои вещи и топайте домой. Ромашкин Рома идёт вместе со всеми. Лёва Слонов остаётся в классе для беседы. Вы меня поняли? Завтра никому не опоздывать - буду наказывать! Всё, до свидания! Всё это она говорила, как командир на войне, что отдаёт приказ своим солдатам. И она стала стирать с доски слова "Сталин, Родина, Россия". Нас не надо было просить дважды. Мы, как ненормальные, завизжали, заорали, затопали, загрохотали крышками парт. И тут уже никакая Марьстепанна не могла нас остановить. А меня потом долго-долго мучала одна мысль - пригласи наша первая учительница милицейскую собаку в школу - унюхала бы она нашего Ромашкинa, так неосторожно пукнувшего при всём честном народе?