Жанна Агалакова: «Париж… — город-мечта, город света, город радости, любви… перестал быть таким».

Жанна Агалакова — Париж и Нью-Йорк разделяют 6 часов, то есть, в Париже это началось в 9-10 часов вечера примерно. Значит, это был ранний вечер в Нью-Йорке. Я, конечно, узнала сразу, потому что подписана на сообщения информационных агентств, и мне сразу приходят вести о том, что где-то происходит срочное, важное, трагическое, вот как эта. Конечно, немедленно включила телевизор. Ещё не было никаких картинок, были только такие, знаете, Breaking news — срочные сообщения, на всех каналах информационных, на всех американских и на всех французских (у меня тоже есть) смотрела, и наш канал Russia today, и Аль-Джазиру. Везде моментально прервали обычный ход новостей и включались из Парижа.

Это такая как бы реакция мести что ли, на то, что происходило с твоими родителями, или с твоими дедушками и бабушками.

На этот вечер у меня была запланирована дружеская вечеринка, мы должны были пойти в гости. Мы пошли в итоге в гости. И был чудесный ужин в гастрономической составляющей. Но никто не мог на этот ужин ни смотреть, ни есть, потому что все упёрлись взглядом в телевизор и смотрели, что происходит там. в нашей компании была одна француженка, она ждёт ребёнка. И мы волновались о том, что происходит там, и волновались за неё. Она не парижанка, но это не может не тронуть никого. Просто не может. Мы были потрясены и весь вечер следили за тем, что там происходит. И было одно только слово — «ужас». Ужас! Или вообще не было слов, потому что в это не хотелось верить.

Когда была атака в январе этого года, когда были события с «Шарли Эбдо», вот ещё весной, совсем недавно задержали человека, попытавшегося взорвать поезд. Кстати, эту попытку совершить теракт устроил тот человек, как сейчас предполагают, кто устроил эту резню и бойню в Париже сейчас. Он уроженец Бельгии. Его родители из Марокко, но сам он родился в Бельгии. Зовут его Абдельхамид Абаауд. Он ходил в университет, он учился в университете, он учился в одной из высших школ в Брюсселе, считался обычным студентом, бонвиван, как говорят в тех краях — любил повеселиться, повстречаться с друзьями. Что-то у человека произошло, что-то включилось, и он…

Михаил Митрофанов — Что говорят о том, что это происходит? Это что, какие-то технологии используются, почему?

Жанна Агалакова — Мне кажется, что никакие технологии не сработают, если нет предпосылок к тому. Я помню, начало моей парижской жизни было довольно драматичным. Это было ровно 10 лет назад, когда в Париже трое подростков, увидев полицейских, бросились бежать. Полицейские бросились за ними. Ребята спрятались в трансформаторную будку. Двое из них сгорели заживо, третий получил очень сильные ожоги, но остался жив. Начались волнения. Три недели жгли всё подпарижье, все пригороды полыхали, и не только под Парижем — Страсбург, Бордо… По всей Франции были очень мощные столкновения с полицией. Три недели пытались это дело погасить. И тогда, конечно, было много разговоров, почему это происходит. Ведь тогда ещё эта фанатическая составляющая, религиозная не была такой явной, такой очевидной. Тогда многие говорили о том, что люди, приезжая во Францию, которая принимает очень многих эмигрантов, и российских в том числе, столетия принимала. И людей из так называемого Магреба — это Северная Африка, вот этот арабский регион, где у Франции тоже были свои колонии в своё время, в частности, Алжир, Марокко, откуда родители того самого Абдельхамида Абаауда, устроившего эти теракты в Париже в минувшую пятницу. Они находят работу, но не находят… они не «вмонтируются» в общество, они всё равно остаются на обочине, на окраине. Их с меньшей охотой, прежде по крайней мере, сейчас, наверное, чуть-чуть изменилось, но тем не менее, их с меньшей охотой принимали на работу. Их меньше включали в свои компании прирождённые французы. Они всё равно были обособлены, всё равно они жили где-то в резервациях. Эти бедные пригороды, из которых порой даже невозможно было даже выбраться на общественном транспорте, потому что он не ходил. Так вот. События 10-летней давности немножко изменили эту ситуацию. Там стали открываться какие-то культурные центры, туда провели несколько автобусных линий, там стали организовываться встречи со специально назначенными людьми, чтобы их чем-то занять, и культурно, и образовательно, общеобразовательно в том числе. Но это уже не могло изменить ситуацию.

Михаил Митрофанов — А в чём проблема, почему?

Жанна Агалакова — Считается, что это было естественной реакцией: мои родители имели огромные лишения, приехав сюда во Францию, прошли через это, через это, через это… Они отдали свою жизнь, молодость, все свои силы, чтобы эта страна была богаче и сильней, какой она сейчас является. Но они не имеют ничего из того, что имеет француз, рождённый здесь. Это такая как бы реакция мести что ли, на то, что происходило с твоими родителями, или с твоими дедушками и бабушками. Реакция на подавление, на некую дискриминацию, на некую социальную несправедливость, которая всё равно существовала.

Михаил Митрофанов — Ну, вот смотрите, у них в этих странах, откуда они приезжают, там же тоже есть расслоение в обществе, расслоение на бедных и богатых, почему это там такие формы не приобретает? Или я ошибаюсь?

Жанна Агалакова — Потому что там нет… Это не умножается на разницу в религиозных убеждениях, в религиозной принадлежности.

С каждым терактом, за которым стоят фундаменталисты, исламисты, фанатики религиозные, Марин Ле Пен набирает всё больше и больше очков

Михаил Митрофанов — А, здесь ещё к тому же вера, как говорится, другая?

Жанна Агалакова — Это религиозный момент, ведь был момент, когда просто гигантский был демографический взрыв, вот именно мусульманской составляющей населения, но не хватало мечетей. Их просто не было. Иммигранты, гастарбайтеры, приезжающие во Францию, они не очень-то и нуждались в них. Они приезжали с искренним желанием интегрироваться в это общество, но у них не получалось это, потому что общество требовало от них рабочей силы, рабочих усилий, но не давало им достаточно взамен. Оно их как бы использовало. Дети их уже начали осознавать это и возвращались к своим истокам. А их истоки — это вот та самая далёкая марроканская глубинка, где сильна религиозная составляющая, где очень сильны эти традиции, где люди ещё ходят в паранже. Это — Марокко, Тунис, Алжир особенно, Египет, очень много из Египта иммигрантов во Франции тоже. И это имело вот такой эффект. Ну, и конечно, нужно тоже учитывать и так называемую «Арабскую весну», которая разворошила весь этот регион. Разворошила Северную Африку, разворошила Ближний Восток, что дало в свою очередь площадку, чтобы там взросли вот эти страшные семена ИГИЛ* так называемого «исламского государства». Там же наступил момент безвластия во всей этой гигантской территории.

Михаил Митрофанов — Жанна, скажите, вы наверняка общались уже с многими вашими друзьями, знакомыми, кто живёт сейчас во Франции. Какие там вообще настроения, и что думают по поводу того, как дальше будет происходить государственная политика, внешняя, внутренняя? И что в этом смысле сейчас, какие очки наберут Марин Ле Пен, правое вот это крыло, что об этом говорят?

Жанна Агалакова — Я первое, что сделала, конечно, я тут же бросилась к телефону и принялась обзванивать моих друзей, чтобы узнать, все ли живы и здоровы. К счастью, все живы-здоровы. Кто-то был свидетелем, но свидетелем, а не пострадавшим, к счастью. Люди, конечно, все были в шоке. Многие ожидали нечто подобное, потому что предпосылки к тому были. Да, конечно, сейчас очень много шансов у Марин Ле Пен. С каждым терактом, за которым стоят фундаменталисты, исламисты, фанатики религиозные, она набирает всё больше и больше очков. Она становится серьёзной партией. Сейчас, когда ей удаётся, или может быть, уже удалось, отмежеваться от политического наследия своего отца, который говорил, что «газовые камеры — это всего лишь эпизод Второй мировой войны». Это конечно возмущало львиную часть французов, и не только французов, во всей Европе его самого считали за фашиста. Она пытается дистанцироваться от этого. Она исключила его из партии, он был почётным президентом. И это, надо сказать, такой шаг, как это называется в судебной практике, когда ребёнок убивает своего отца? А это было политическое убийство своего отца. Она отказалась от него, и как от политика, и как от отца получается — у них очень глубокий семейный разлад. Да, очень большие шансы. Но я сомневаюсь, честно говоря, что она в итоге может оказаться президентом Франции. Но то, что она выйдет во второй тур, у меня сомнений нет. Выборы в 2017 году, осталось всего ничего.

Михаил Митрофанов — Полтора года.

Жанна Агалакова — Полтора года, да.

Михаил Митрофанов — А что думаете, или, может быть, какие настроения по поводу того, что ответила уже Франция этой бомбардировкой, буквально вчера это происходило? Поддерживают такое решение французы, или может быть, не стоило этого делать?

Жанна Агалакова — Вы знаете, большинство французов воспринимает «не стоило этого делать» как некую трусость — значит нужно отступить. Есть множество, конечно, мнений на этот счёт. Все пожалуй не смогу вам перечислить. Но большинство поддерживает эту операцию, потому что другого способа нет, как…

Михаил Митрофанов — Против лома нет приёма?

Жанна Агалакова — Да. Вот. И ситуация такова, что там переговариваться-то не с кем. Дипломатические усилия здесь бессмысленны, потому что нет переговорной стороны. К тому же есть принцип — не переговариваться с террористами. Там действительно террористы. Только может быть масштабная мировая антитеррористическая операция, которую многие уже назвали «Третьей мировой»

Михаил Митрофанов — Да. Ну, вот сейчас. То, что встречи возобновились, и на саммите в Турции идут довольно активные такие переговоры, двусторонние встречи президента Путина с Меркель, с Блером. Это, как вы думаете, в каком направлении, сейчас всё-таки начнут точки соприкосновения находить несмотря? Как вот Блер сказал, ну, по крайней мере, приводят его слова о том, что у нас есть много разногласий, но есть и какие-то общие взгляды, и давайте будем действовать сообща в том, в чём мы общие взгляды видим, а разногласия пока отодвинем на задний план. Как это, уступка что ли в своей прежней позиции в отношении России, как вы считаете?

Жанна Агалакова — Вы знаете, я не политолог, поэтому не берусь комментировать. Я фиксирую события, но не предвижу их. Но мне кажется, что это вот как раз то самое, что… У нас общая цель. Я имею в виду «Москва-Берлин-Париж-Вашингтон», у нас общая цель, потому что это — угроза европейской цивилизации, то, что происходит сейчас на Ближнем Востоке. Эти люди разрушают музеи, памятники, убивают людей только потому, что они другой веры, только потому что они слушают музыку или танцуют. Это — абсурд! Такого быть не должно! И мы, конечно, должны защищать и отстаивать себя. Делать это поодиночке? Но, как в той самой притче, когда каждый прутик можно сломать, но, когда они вместе, это сделать очень-очень трудно. Поэтому то, что все садятся за стол переговоров, и у нас теперь есть общая площадка, общая беда и общий враг. Конечно, здесь нужно разговаривать. Здесь нужно строить, искать точки соприкосновения. Это — естественный и логический шаг в этой ситуации, на мой взгляд.

Париж… стал ещё и городом, где опасно, страшно, где могут убить, потому что ты — другой.

Михаил Митрофанов — Скажите, вы из Америки сейчас прилетели. Что там, какая реакция, что там люди говорят об этом теракте?

Жанна Агалакова — Ситуация ещё развивалась в Париже, а уже в соцсетях в Нью-Йорке люди стали призывать собираться на следующий день на одну из площадей города, чтобы выразить свою поддержку и Парижу, и французам. Я была на этой акции. Днём на одной из главных площадей города собрались люди, пришло пара тысяч человек. Пели «Марсельезу», молчали, плакали… Моя французская подруга рассказала, она как раз собиралась на этот митинг и зашла в кафе, чтобы выпить кофе. Перед ней стоял мужчина, который скзал: «Вы не знаете, во сколько вот эта встреча на площади?» Она сказала: «В 2 часа. Я тоже туда иду». Он говорит: «Это ужасно, то, что там произошло!» Она говорит: «Да, это ужасно. Я — француженка». И он купил ей кофе. Она говорит: «Я сама могу заплатить за мой кофе!» Он говорит: «Что вы! Это — тот минимум, который я могу сделать, чтобы поддержать французов сейчас». Все американцы очень живо откликнулись, я наблюдала это своими глазами. Особенно в Нью-Йорке — там очень большая французская диаспора. И все мои французские знакомые, моя дочь ходит во французскую школу, и большинство детей в её классе — французы, или имеют одного из двух родителей французов, все они пришли. Все пришли! Большинство из них парижане, это коснулось их. Ну, вот, у меня, слава богу никто из знакомых, из близких не пострадал. Но, когда ты знаешь все эти места, где всё произошло, когда ты бывал в этом кафе, где взорвалось, когда ты ходил мимо этого стадиона, когда ты был в этом концертном зале и ты знаешь, что там погибли сто человек, вот здесь пролилась кровь, вот тут чья-то жизнь оборвалась, просто оборвалась, в самом расцвете сил, то как будто это взорвался твой дом. Да. Где-то был рассказ девушки, которая была на этом концерте со своим бывшим парнем, американка. Он прикрыл её своим телом, она была ранена в ногу, а он — он погиб. И невозможно читать это равнодушно.

Михаил Митрофанов — Да. Я всё-таки хочу, конечно, сказать, выразить своё соболезнование. Хоть вы — не француженка, но жили во Франции долгое время, и самое главное — солидарность!

Жанна Агалакова — Я думаю, что это — соболезнование всем нам. Париж всегда был для нас — город-мечта, город света, город радости, любви! Он перестал быть таким. Вернее нет, он стал другим. Он остался и городом света, и любви, и великой французской литературы, и вкуса, и моды… Но он стал ещё и городом, где опасно, страшно, где могут убить, потому что ты — другой. Но я надеюсь, что это — всего лишь эпизод, что как-то нам удастся всем собраться и изменить. Для этого нужны, наверное, титанические усилия, но это должно быть сделано. Мы не можем терять ни Париж, мы не можем терять ни Москву, ни Лондон, Берлин, Рим — это следующие точки, как было заявлено лидерами этого самого ИГИЛ*, следующие точки атаки.

Михаил Митрофанов — Наверное, мы, прежде всего, не можем потерять себя?

Жанна Агалакова — Да, конечно. Потому что это — ко всем нам. Потому люди и шли, потому люди и несли цветы, собирались. Мне, кажется, это каждый чувствовал. Кто-то острей, кто-то нет, кто-то бывал в Париже, кто-то не бывал, кто-то там жил, кто-то никогда не сможет туда приехать… Но это не может никого оставить равнодушным — то, что там произошло. Любая трагедия отзывается.

Михаил Митрофанов — Спасибо! Это была Жанна Агалакова. Всего хорошего!