Худрук Центра Мейерхольда Виктор Рыжаков

«Современное искусство становится частью сегодняшнего театра»

– Театр-развлечение, по вашим словам, не соответствует времени и его запросам. Решением каких задач, как вам кажется, театр должен заниматься сегодня? И как они решаются в ЦИМе?

– Мне кажется, задачи театра сегодня меняются, потому что время изменилось. 21 век: новые технологии, интернет – мир стал виртауален. И театр сегодня – одна из немногих альтернатив нашему бесконечному онлайн общению, той виртуальности, в которой мы проживаем. Поэтому театр каждый раз становится событием: приходишь и как будто прорываешься сквозь толщу своих девайсов, откидываешь их на полтора или три часа и становишься частью совершенно другого пространства. И поэтому столь важно, как мы организуем это пространство, как мы сегодня поведем диалог со зрителем – это задачи нового театра. Естественно, его содержательная часть – все равно разговор о человеке. Но прорваться к нему становится все сложнее: мир обогатился большим количеством приспособлений, которые все больше закрывают человека от самого себя.

Именно поэтому мы говорим о пространстве междисциплинарном, в котором театр начинает развиваться не параллельно, а пересекаясь с другими искусствами и институциями. Форма самого театра может в результате меняться – посмотрите, какое многообразие сегодня театральных форм. Но здесь важно не потерять сути самого театра, а это – искусство коммуникации. Нужно установить ее, эту тонкую связь, за которой человек и приходит. Как говорил Питер Брук, «зритель приходит в театр для встречи с невидимым». Вот как это невидимое передать через медиа средства, которыми сегодня заполнен театр? Как за всеми колоссальными возможностями, с которыми так интересно работать, не потерять человека?

Работы ЦИМа рассматривают эту проблему с разных сторон. Мы говорим об образовании зрителя, мы говорим, что должны выступать сегодня медиатором между современным искусством и залом – хотим мы этого или нет, современное искусство становится частью сегодняшнего театра. Приходит совершено другое поколение, которое разговаривает на интернет-языке. Необходимо знать этот язык, знать это настоящее время, продолжать исследование во времени – изучать человека и его способ восприятия сегодняшней действительности.

– Что касается тех, кто приходит. Зрительское сообщество очень неоднородное. Есть постоянный зритель, который ходит на все премьеры, есть профессиональный, который так или иначе связан с театром, и есть массовый, который 1-2 раза в сезон забегает. Вы с какой категорией работаете?

– В ЦИМе мы сталкиваемся с любознательным зрителем, который приходит на поиск и эксперимент, которому интересна новация в театре, которому интересны новые формы, а не имя, уже ставшее событием. Ведь все идут на Боба Уилсона как на состоявшееся событие, театральный бренд. Люди могут сидеть в зале, ничего не понимая, даже в отчаяние приходить, но в какой-то момент им все равно начнет казаться, что они все понимают.

Мы же говорим, о том пытливом зрителе, который не заручается уже сформированным мнением, а ищет сам. Многие зрители готовы на внимательный и длительный процесс разглядывания, особенно когда с ними начинают говорить на равном языке – не языке знания, а языке исследования – когда мы хотим что-то открыть для себя и приглашаем зрителя стать соучастником поиска.

Одна из премьер ЦИМа – результат композиторско-режиссерской лаборатории, спектакль «В чаще». Это 4-х частное произведение, которое подготовили пять режиссеров и четыре композитора по тексту Акутагавы. Мне кажется, это как раз тот разговор о сегодняшнем мире, тот поиск способов, через которые мы и пытаемся этот мир рассматривать и изучать. Не знаю, чем все закончится, но мне безумно интересно в этом участвовать. И не из-за того, что эта история родилась в нашем Центре, не из-за того, что над ней работают мои младшие коллеги, магистранты нашей режиссерской Мастерской. Просто это очень увлекательная и важная работа. Сергей Невский является ее куратором как композитор, я – как режиссер. В проекте заняты замечательные артисты. Это одна из тех премьер, на которую мы ждем именно особенного, внимательного зрителя.

– Вы говорили, что «на смену политики управления театром, должна прийти стратегия событий». То есть театр в идеале должен стремиться к тому, чтобы каждая премьера становилась событием, как приезд Боба Уилсона, и ориентироваться, прежде всего, на пиарщиков, как у курса Дмитрия Брусникина (во многом благодаря которым – надо отдать должное – курс стал событием)?

– Пиар-технологии, конечно, сработали. Понятно, что сегодня, кроме молодости и амбициозного желания изменять театр, нужны еще годы колоссального труда, испытаний. Но если бы не было пиар-кампании, ни один чиновник не распознал бы в новом, никому неизвестном коллективе исключительность. Чиновники не могут этого сделать. Нужно создать авторитетное общественное мнение по отношению к творческому поиску и желанию новой компании развивать театральный язык. Сегодня пиар-технологии нацелены, прежде всего, на то, чтобы привлечь профессионального зрителя и внимание тех людей, от которых зависит, выделять на новый театр бюджет или нет. И, конечно, без этой помощи любой театр сейчас не может обойтись. Опять же, надо разделять: есть пиар-технологии, которые заставляют людей платить деньги, а есть те, которые заставляют поверить в новых креативных людей. И чиновники, от которых зависит вопрос финансирования культурных проектов, уже не могут на это не ориентироваться.

А дальше – время покажет. Самое главное – самим не заиграться и серьезно не поверить, что «мы супер-крутые». Да и не это главное. Для того, чтобы сегодня что-то действительно изменить, нужно каждый день своей жизни сделать событием. Стратегия событий дает возможность сделать театр особенным местом не только в городе, но и особенным местом в нашем профессиональном и человеческом сообществе. И это уже не мало.

– Из недавнего интервью узнала, что у вас есть «внутренняя труппа», куда входят Иван Вырыпаев, Светлана Иванова-Сергеева, Полина Агуреева и другие. За счет проектов ЦИМа эта «труппа» приросла новыми людьми?

– «Внутренняя труппа»… ну, ведь это такие люди, которые сопровождают тебя как-то особенно и многие годы. Да, конечно, сегодня появляются те, в которых вновь влюбляешься. И тоже мечтаешь идти рядом, работать и идти дальше. Наша последняя премьера, которой открылся сезон в ЦИМе, «Саша, вынеси мусор», по пьесе Натальи Ворожбит, придумана в удивительной компании: Саша Усердин, Инна Сухорецкая и Света Иванова-Сергеева. Саша просто замечательный, редкий артист, за которым я долго наблюдал и загадывал, что обязательно наступит момент, когда мы попробуем вместе работать. Он очень тонкий, глубокий, содержательный человек. Инна Сухорецкая, просто уникум театральный и человеческий. Это мои «прибытки» в ЦИМе.

И, конечно, Мастерская в Школе-Студии МХАТ, которая как раз за брусникинцами идет, мой выпускной 4-й курс. С этого сезона они начинают свою жизнь в Центре Мейерхольда, будут играть здесь спектакли, которые мы уже представляли зрителям Сибири, Кубани, Ярославля, Воронежа, Петербурга, Беслана, Парижа, Будапешта. Большая палитра гастролей за прошлый год будет продолжаться, у нас намечены поездки в Сибирь, Камчатку, Латвию, Венгрию, США, Хорватию. Еще мечтаем опять проехать по России. Самое большое мое желание, чтобы за эти годы они успели внимательно рассмотреть страну.

– А что отличает актеров, которые заслужили ваши личные симпатии? Есть у них нечто общее?

– Все они какие-то неспокойные люди. Может быть, даже настолько неспокойные, что бывают не очень удобными для окружающих. Но они особенные, они как-то по-особенному живут. У них есть другие что ли претензии к этому миру, как будто они хотят его изменить. Иван Вырыпаев – человек, который всегда находится в открытом диалоге с миром, бесстрашно задает вопросы и формулирует ответы, это его особый дар литератора и художника. Другие делают это посредством своего актерского дарования. Их человеческое и сценическое существование покоряет мое воображение.

– Знаете, когда я год назад спросила Агурееву, какой театр она любит, она сказала: «Люблю «дурацкий театр». Люблю, когда человек нелепый, потому что в нелепости лучше всего проявляется его сущность». А вы какой театр любите? Переадресую вопрос.

– Мы, наверное, про одно и то же говорим с Полиной. Потому что есть нормальные театры, а здесь, у нас, все как-то по-дурацки получается. Этот термин периодически у нас возникает, иногда мы называем его «картонным», «нелепым», где все вроде как бы не по-настоящему. Все, что мы делаем – бесконечная игра, очень смешная и не очень серьезная. Но в результате этой дурацкой игры могут складываться очень и очень серьезные вещи. Мы все время находимся в диалоге друг с другом про «этот театр». Сегодня он продолжается и с совсем начинающими моими коллегами, с теми, с кем мы изучаем искусство театра в Школе-студии (смеется). По-моему, овладеть искусством театра – так же не просто, как и овладеть искусством жить.

Жизнь наша состоит из нелепостей, и люди, которые попадают в эти нелепые ситуации, и есть мы сами – люди, которые могут над собой посмеяться. И если мы не способны на это, то как же можно вообще говорить в театре о человеке?

– Премьерные «Иллюзии» в МХТ вы называете игрой-провокацией. Чем же он провоцирует, текст и спектакль?

– Конечно же, театральная игра – это лишь провокация. Ведь настоящий театр рождается в зрительном зале, а не на сцене. И наше дело – спровоцировать зрителя, чтобы спектакль разместился в его голове. Это игра с его собственными историями и связями с миром. Если во время действия зритель не начнет перебирать всю свою жизнь и натыкаться на свои личные события, то никакого спектакля не произойдет. Надо, чтобы человек, выйдя из театра, что-то понял про себя, что-то переоценил, чтобы у него начался диалог с самим собой, и чтобы он вспомнил, что имеет на это полное право.

– В связи с этой премьерой вы употребили термин «новая искренность». Как она проявилась здесь и вообще как часто вам встречалась в театре последнее время?

– «Новая искренность» – наверное, то, что каждый раз пытаешься ухватить в своей работе. Это выражение Пины Бауш, которая называла свою жизнь в театре «поиском новой искренности» . Употребляю этот термин, который подчеркивает возможность быть в диалоге с самим собой – не обмануться и не потерять главного и говорить каждый день о важных вещах так, чтобы это не звучало вульгарно, пафосно и пошло. Всегда привожу такой пример. Вот вчера сказал девушке: я люблю тебя. Эти слова вырвались сами от полноты чувств. А через неделю пытаюсь их повторить и понимаю, что они уже фальшивы. Можно, конечно, произнести их вполне осознанно, но в этот момент со мной чего-то важного уже не происходит. Когда мы говорим о «новой искренности», мы говорим о бесконечном обновлении в жизни и в театре: то, что прозвучало сегодня, завтра уже может не прозвучать.

Еще знаете, было такое выражение, у кого-то из окружения Станиславского: «на холодной сковороде яичницу не пожаришь». Не может равнодушный, спокойный человек заниматься театром, он должен постоянно быть в особенном (смеется), «раскаленном» состоянии. Не бояться искать самоё себя.

– Новый сезон в ЦИМе, как вы уже сказали, открылся премьерой «Саша, вынеси мусор». Как произошла ваша встреча с пьесой Натальи Ворожбит?

– Это какие-то мистические вещи, у меня было ощущение, что эта пьеса должна возникнуть. Мне почему-то так очень хотелось. И когда узнал, что у Наташи появился совсем новый текст, то подумал: это, наверно, она и есть. И угадал. Мы же все время находимся в поиске нового текста – можно бесконечно общаться с «великими покойниками», но нет большего счастья, чем работать со своими современниками, с людьми, с которыми можешь соприкасаться и в повседневной жизни. В этом смысле я очень счастливый человек. У меня есть этот уникальный опыт. Даже не опыт, а достояние.

– Киевлянка Ворожбит говорит, что наступило однозначное время, и сегодня у нее есть однозначная позиция, ей совершенно очевидно, что хорошо, что плохо. Это не делает пьесу однозначной, политически тенденциозной?

– Для меня – нет. Я даже этого совершенно не чувствую. На самом деле, суть художника в том, что он делает, а не в том, что он говорит. Очень не просто сегодня вербально проартикулировать свою позицию. Рискуешь попасть в иллюзию слов. Но мир сложнее, и в нем нельзя прожить, говоря два слова, «да» или «нет». Нужно не бояться искать ответы на многие и многие вопросы. Настоящий же вопрос, естественно, не может быть поставлен ребром: ты с кем, с красными или с белыми? Или: с кем вы, работники культуры? Здесь главное – остаться с самим собой.

В этой Наташиной пьесе – особая выразительность. В ней нет однозначности, водораздела между «хорошо» и «плохо». Но есть уникальный художественный образ. Конечно же, из этого не следует, что у автора нет человеческой позиции. Наташа – удивительно чуткий, неравнодушный и справедливый человек. А любой человек – существо эмоциональное, и зачастую эмоции им управляют. Художник же все время находится в поиске духовной силы… Может быть, эта особенная сила даст нам возможность остановить все, что происходит. Есть мы и Шукшинский крик – «люди, что же с нами происходит?!» – он сегодня, как никогда, приобретает космический масштаб. Кто-то пытается переложить вину на социальные группы, национальные группы – виноваты американцы, украинцы, русские. Но мы же понимаем, что проблема в нас самих. И для того, чтобы изменить ситуацию, нужно изменить что-то и в себе, стать сильнее что ли, принять ответственность на себя. И это уже не слова. В этом и есть сила театра.

– Эта постановка – ваш ответ на милитаризацию общества?

– Не знаю, как по-другому выразить свое отчаяние перед тем, что в 21 веке люди, имея колоссальный исторический опыт, продолжают убивать друг друга, как будто нет у нас исторической памяти. Некого винить. Мы же нетерпимы, мы только осуждаем. И любой мой оппонент сейчас скажет: «Ну что, я буду на это смотреть? Я буду защищаться», – и моментально попадет в пространство слабости. Надо понять, что и от кого мы сегодня защищаем? Какие ценности? Чего мы хотим-то? Надо найти то, ради чего мы здесь. Человеку уже не хочется удивляться, он стал прагматичным. Ему кажется, что жизнь – материальная, грубая вещь. А ведь это не так. На самом деле, этот мир – хрупкий.

– Люди, которые видели первые показы, говорят, что достаточно схематичную пьесу про то, что даже мертвецы восстают, чтобы защитить Украину, вам удалось усложнить и сместить акценты в сторону гендерных отношений.

– Не задумывался над этим. Это же процесс не рациональный. Каждый человек понимает то, что он хочет понимать. Но архетип матери, образ женщины, которая защищает своих детей, само женское начало – имеет тайный смысл, обладает сакральной силой. Ведь не Одиссей же прождал свою Пенелопу 30 лет (смеется). Этот миф о любви вновь возрождает Александр Володин в своей пьесе «Пять вечеров». Мне, действительно, кажется, что есть вещи, которые помогают лишь женщине выстоять в этом агрессивном, воюющем мире. Мужчина – воин, он будет завоевывать сначала женщину, а потом «место под солнцем», в которое должен ее привести. И в пьесе Наташи Ворожбит женщины – главнее что ли, они и принимают решение о мире. И, конечно же, пьеса далека от схематичности.

– То есть это все-таки не спектакль «про войну как она есть»?

– Не знаю, «про что» в результате получился этот спектакль. Это очень глубокая, бытийная история про человека, про то, что мы еще не знаем в себе, про наш бесконечный внутренний выбор между «быть или не быть». Мы были очарованы пьесой Наташи. Кажется, что так всегда бывает с важным текстом, когда сам автор может не понимать всей его глубины – всего масштаба написанного. Но ведь еще важнее, как распорядиться этим достоянием.

– Почему вы приблизили спектакль к самой стене? Почему выбрали это пространство?

– Как-то оказалось, что происходящее в пьесе должно вытеснить сам театр. Как бы загнать его к крайней стенке. Оставить тонкую полоску, куда артисты могут лишь протиснуться. Так получился «плоский» или, как я люблю называть, «картонный театр», в котором сам спектакль уместился лишь на линии шириной в 50 см. И дело скорее не в сцене, не в ее масштабе. А в приближенности самого разговора к какой-то совсем предельной дистанции, на которой это предельное дыхание и интонация становятся важнее всего остального.

– Мне запомнилось, как вы сформулировали одну из главных задач театральной школы – «помочь человеку за 4 года сформулировать те вопросы, на которые он будет отвечать очень долго – может быть, всю жизнь». На какой вопрос вы отвечаете еще со времен своего студенчества?

– Есть вещи, из разряда профессиональных тайн, переданных Станиславским, с которым, кажется, я все время нахожусь в диалоге. Он говорил, что если ты вдруг почувствовал, что тебя волнует в жизни героя, если ты понял, «про что» будешь играть эту историю, никогда не произноси вслух. Никому. Иначе этот манок или найденный, обретенный тобой смысл исчезнет. И вопрос сразу обесценится (смеется). Вот честно, есть вопросы, которые сопровождают меня на протяжении всей моей жизни. Но вот же в чем штука: оказывается, что, на самом деле, они, эти несчастные вопросы, во всей драматургии, литературе, искусстве – одни и те же.