Женя Любич: «Я просто вижу песню — как кино»

В рамках проекта «В Петербурге #можноВСЁ» прошло открытое интервью певицы Жени Любич со студентами СПбГУ. Мероприятие организовано «Билайн» и Ассоциацией выпускников СПбГУ при поддержке «Бумаги».

Чем важен взгляд со стороны и как заниматься творчеством на заказ без фальши? «Бумага» публикует расшифровку публичного интервью.

Александр Малич: Впервые за историю проекта «В Петербурге #можноВСЁ» мы встречаемся с человеком моложе меня. Женя Любич, что называется, DIY, Do It Yourself, — девушка, которая за несколько лет превратилась из артистки, про которую говорили «Может быть, что-то получится», в фантастическую певицу и прекрасную singer and songwriter. Начну с того, что мы с Женей на «ты», давно знакомы.

Женя Любич: Это правда.

АМ: Женя, скажи, пожалуйста, почему ты не уехала из Петербурга?

ЖЛ: Я очень люблю родной город и здесь пишу песни. Петербург вдохновляет на творчество многих людей, и я не оказалась исключением. Мне нравится иногда уезжать в связи с гастролями или отдыхом, но еще больше нравится возвращаться в этот город вновь и вновь: он всегда меня встречает с душой и сердцем.

АМ: То есть у тебя никогда не возникало желания переехать?

ЖЛ: Иногда бывают мысли, что было бы здорово жить в более теплой стране. Я не только пишу песни, а еще их и пою: на состояние моего организма, на связки и прочие физиологические моменты влияет климат, воздух и отсутствие солнца. Но в связи с тем, что я родилась в Петербурге, мне здесь жить легче, я привычна к этой ситуации. У меня свои отношения с этим городом — очень особые. Петербург — мое благословение и мое проклятие.

АМ: Правдива ли история о том, что ты начала писать песни, когда услышала группу Nirvana, которая тебе сначала не нравилась?

ЖЛ: Началось всё с того, что мне очень нравилось себя проявлять по-всякому: и петь, и танцевать. Я даже какое-то время занималась хореографией. Когда нам в школе задавали учить стихи, я обнаружила, что мне проще выучить длинное стихотворение, если подобрать к нему свой мотив, мелодию. Даже не то что проще — на раз. А без мелодии я текст совершенно не могу запомнить. Так я начала писать музыку к стихам — в основном к тем, которые нам задавали в школе.

В 14 лет я услышала Nirvana, но на написание текстов меня сподвигло не это. Так совпало, что в это же время я стала писать свои тексты, которые приходили либо вместе с музыкой, либо после. На удивление, как-то что-то стало получаться. Не могу сказать, что в начале мне было спокойно и легко петь на публике, но к этому всё шло.

А история с Nirvana действительно была. Я училась в гимназии № 209 — очень привилегированной, с гуманитарным уклоном. Там были строгие правила и дисциплина. Что касалось мата… Это я не случайно рассказываю, помню, что вы приглашали Шнура.

ЖЛ: Я просто об этом расскажу, не буду использовать эти самые слова. Так вот, если человек произносил матерное слово, то его сразу исключали из гимназии. У меня было слабое здоровье, и в семье было принято решение перевести меня в школу во дворе, чтобы я меньше болела. Там я сразу ощутила себя белой вороной — и такая ситуация потом повторялась в моей жизни. В тот момент я совершенно не понимала, на каком языке говорить с одноклассниками. На переменах люди не использовали иной лексики, кроме нецензурной. Я не знала, как ломать эти барьеры. Дело дошло до того, что в моем классе со мной перестали разговаривать. Разница между мной и окружающим миром стала какой-то враждебной. И вот я увидела, что парни в классе ходят в кенгуровках с Nirvana. Как-то раз я заболела, лежала с температурой и попросила маму — мама, кстати, сегодня здесь, — принести мне кассеты группы Nirvana. Я слушала и обливалась слезами: то, что я слышала, мне категорически не нравилось. Я люблю группу The Beatles, мне нравились Simon and Garfunkel. На крайний случай — несколько песен Жанны Бичевской. Что-то очень классическое. Окуджава.

АМ: За Бичевскую вообще могли побить.

ЖЛ: И тут Nirvana. Рев гитары. Я это слушала и думала: какой кошмар! Как быть? Я пришла к мысли, что мне надо полюбить эту музыку. Я взяла гитару и начала играть. И вдруг ощутила, что мне это нравится: мне нравится мелодия, мне нравится текст, и вообще, Кобейн гений, да еще и красавец. Музыка очень часто меня выручала: после болезни я пришла в школу с гитарой и тихонечко стала напевать песни группы Nirvana. Людям вокруг стало сложно сохранять стену молчания, когда они услышали, что я на их волне. Как-то всё наладилось и нашелся общий язык. Для меня это урок: не стоит упираться в свои предпочтения. Очень важно выбираться из раковины, смотреть, рассматривать и удивляться.

АМ: Я так понимаю, ты тот редкий человек, который до и после поступления в вуз остался верным цели. Ты пришла в университет, уже четко понимая, чем хочешь заниматься?

ЖЛ: И да, и нет. Когда я училась в школе, то занималась классическим вокалом и стала лауреатом нескольких вокальных конкурсов. Хотела поступать в консерваторию: у меня было меццо-сопрано и хорошие данные. Но родители насторожились и предложили поискать компромиссный вариант. В этот момент открылся Смольный институт свободных искусств и наук, который стал частью филологического факультета СПбГУ. Толком было непонятно, что из этого выйдет. С одной стороны, говорилось, что это либеральная система образования, где будет ряд обязательных предметов, связанных с лингвистикой, языкознанием, а часть предметов можно будет выбрать. Для меня это был компромисс, и я пошла на него, понимая, что в этом Смольном вроде как будут предметы, связанные с музыкой — и даже не только с теорией, но и с практикой. Скажем, не только история музыки или музыкальный анализ, но и вокал, и фортепиано. На тот момент это была абсолютно новая система для России, потому что до этого у нас не было бакалавриата.

Конечно, мне казалось, что консерватория — более очевидный путь, но очевидных путей в моей жизни не было в принципе. Поэтому нет ничего удивительного в том, что я поступила в Смольный. Это оказалось не то что правильным, а сверхправильным решением, потому что образование на подобном стыке различных искусств и наук больше нельзя было получить нигде. Кроме того, тексты для меня важны не менее, чем музыка. И в образовании сыграло свою роль и внимание к слову. Для меня музыка — это текст. Но и текст — это текст. В университете меня научили относиться к этому серьезно. Там же мне удалось поизучать то, чем я в дальнейшем стала заниматься. У меня не было базы в виде этого направленного пути: музыкальная школа, консерватория… А преподаватели говорили на том языке, который подразумевал такое образование. Мне пришлось врубить режим жесткого самообразования и штудировать самой все эти книжки, чтобы понимать, о чем мне хотят рассказать. Было непросто, но каким-то чудом мне это удалось. И это образование не только не помешало — оно мне многое до сих пор дает. Параллельно с моим обучением в Смольном менялся сам формат этого заведения. К моменту, когда я оканчивала университет, появилось направление «Арт-критика», и диплом у меня именно по этому направлению — «Арт-критика. Музыка». Это классно, потому что в Смольном я действительно ходила на концерты и писала на них рецензии, и у меня появилась возможность посмотреть со стороны на то, чем занимаюсь я сама.

АМ: Это тебя не сковывает?

ЖЛ: Мне кажется, в любом возрасте взгляд на себя со стороны необходим. Вообще, быть в состоянии наблюдателя по жизни — это очень мудрое решение. Только из этого положения ты не будешь ощущать себя жертвой или заниматься самолюбованием. Это помогает делать работу над ошибками, развиваться и идти дальше.

АМ: Иногда взгляд со стороны тормозит, потому что начинаешь сопоставлять себя с тем, на кого хочешь быть похожим. Скажем, если бы ты хотела быть похожей на Мика Джаггера, взгляд со стороны убедил бы тебя в том, что ты далека от него по ряду причин.

ЖЛ: Мне нравятся очень многие исполнители. Мик Джаггер среди них, безусловно. И авторитетов у меня музыкальных очень много. Но при этом всегда был внутренний вектор, который подсказывал, что мне нужно стремиться быть похожей на себя. И ни в коем случае не стремиться быть похожей на кого-то. Вообще, мне очень нравится эта китайская, по-моему, линия философии, где говорится о том, что сравнивать себя с кем-то другим — это бессмысленно, потому что у каждого свои уроки по жизни, свои задачи, свой опыт, свой путь. Нужно сравнивать себя с собой. Так я поступила вчера; как я поступлю в подобной ситуации в будущем? Каждый человек — это космос со своей реальностью. Сравнивать вилку с бутылкой бессмысленно. Сравнивать себя с кем-то — это как сравнивать планету Земля с планетой Марс или с планетой Маленькая Европа (имеется в виду планета из песни Жени Любич «Маленькая Европа» — прим. «Бумаги»), например. Это разные планеты, разные сущности. Мне кажется, в каждом из нас заложена смена года, кульминаций, штилей. Моментов тишины и моментов громких, ярких. Для сравнения с кем-то себя самого достаточно.

АМ: Ты училась в США?

ЖЛ: Действительно. До Смольного мне удалось побывать в Bard College в Нью-Йорке. Это был удивительный опыт. Так получилось, что я оказалась в университете раньше, чем это обычно бывает, — мне было 15 лет. Всё время у меня был какой-то свой путь. С одной стороны, мне жаль было покидать привычную обстановку и своих друзей в Питере. То, с чем я столкнулась в Америке, оказалось довольно сложным испытанием. Столкнулась с культурными различиями и иным пониманием таких явлений, как дружба и близость. Я всё время занималась этой глупостью и сравнивала: а как бы в такой-то ситуации русский человек поступил? У нас люди более широких взглядов и жестов. А там всё по правилам, хотя казалось бы — свободная страна. У американцев многое упирается во внутренние ограничения. Но, как и в школе, в Америке меня спасла музыка, а именно — кафедра джазовой музыки, куда я приходила просто подышать. Там люди были более свободные, они говорили: «Everything is possible in jazz». Я училась на немецкой кафедре: в частности, мы ставили мюзикл об истории Германии в стилистике кабаре. Я привела на этот мюзикл почти всю кафедру джазовых музыкантов. Именно в Америке я столкнулась с тем, что называется open-mikes, и увидела: то, что я делаю, может вызывать неподдельный интерес, может нравиться. У американцев очень быстрое включение в музыку. Они сразу начинают подтанцовывать, пощелкивать.

Америка оказалась школой жизни. Была очень стрессовая ситуация, но я нашла в этом плюсы, погрузилась в творчество — и это творчество ответило мне взаимностью. Появились песни на английском. Раздвинулись границы.

АМ: Необходимо ли музыкантам профессиональное музыкальное образование?

ЖЛ: Конечно. Если хочется этим заниматься серьезно, то нужен взгляд профессионала. Без движения вверх и вперед будет движение вниз и назад. В моей профессии так. Образование дало мне очень многое, я знаю в теории то, чем занимаюсь на практике. Университет дает возможность мыслить как-то иначе, научиться учиться. И очень важно после завершения вуза не остановиться на этом. Иначе жизнь будет пресной и скучной.

АМ: Я спросил о профессиональном образовании, потому что знаю многих музыкантов, которые чего-то добились в музыке — и при этом не читают нот.

ЖЛ: Я тоже не то чтобы обожаю читать с листа ноты.

АМ: Но ты же ми от фа отличишь?

ЖЛ: Отличу. Но когда пишу песни, забываю про ноты. И это дает свободу. Я хорошо понимаю музыкантов, которые нот не читают.

АМ: Вопрос из чата. Как ты относишься к конкурсу «Голос»?

ЖЛ: Мне нравится этот конкурс. Он повышает уровень качества музыкальной сферы нашей страны. Это хорошо сделанный проект, где действительно всё звучит. Кроме того, там есть интрига и драматургия. Идти ли мне на этот проект? Может быть, когда-то это и произойдет, потому что это возможность быть услышанной и увиденной многими. Но, честно скажу, моя самая сильная сторона — не голос, а то, что я могу писать и сочинять песни. Там этот аспект как-то не очень рассматривается. И вопрос: что происходит с людьми, которые прошли все этапы «Голоса»? Создают ли они что-то новое?

АМ: Из близкой к нам с тобой тусовки можно вспомнить Therr Maitz.

ЖЛ: Да, точно, он как раз пишет свои песни, и я с ним дружна, он молодец. Хотя бы ради таких искр и выстрелов подобные конкурсы должны быть обязательно.

АМ: С другой стороны, это попытка алгеброй гармонию измерить.

ЖЛ: Дело в возможности быть услышанным. Варвару Визбор показали на Первом канале — и конкурс уже был ни при чем. Талантливый человек пишет песни, люди это увидели. Это круто.

АМ: Интересно, что появилось много джазовых музыкантов. Проект стал более профессиональным.

ЖЛ: Да, я должна отметить, что с каждым годом проект растет в качестве, и это радует. Надеюсь, что появится конкурс, где будут оценивать не только красивый голос.

АМ: Помнишь, раньше были фестивали года: «Песня-85», «Песня-86», «Песня-87».

ЖЛ: Был еще «Музыкальный ринг». Была твоя замечательная передача. Почему всё это уходит? Вот это надо вернуть и как-то возобновить.

АМ: Программное заявление.

ЖЛ: Куда уж я не хочу, так это в политику. Я считаю, что дело это не очень честное и чистое.

АМ: Так можно сказать про многих, кто занимается шоу-бизнесом.

ЖЛ: Я не скажу, что занимаюсь шоу-бизнесом. Я занимаюсь творчеством — это вообще отдельно от всего.

АМ: Меня поражает, что ты взялась за тот жанр, который в России глобально непопулярен. Singer and songwriter — понятное дело для США. В нашей стране прямого перевода нет, самое близкое словосочетание — автор-исполнитель. То есть бард.

ЖЛ: Я не думаю о том, как мое творчество будет воспринято, понравится ли оно кому-то. Это помогает мне быть свободной. Не зависеть от аспектов популярности. Когда я пребываю в состоянии вдохновения, это отдельная история, и она никому не видна. Я пишу то, что пишу. Дальнейшее — записать песню, петь ее на концертах — уже следующий этап. Работать над ней так, чтобы то содержание, которое пришло из космоса, стало понятным в определенной стилистике. Форма может быть очень разной — это и блюз, и панк-рок, и диско. Как угодно. Слава богу, у меня за плечами есть опыт работы с Nouvelle Vague: из панк-рока мы делали босанову, что в переводе означает «новая волна», как и Nouvelle Vague. Вдохновение меня посещает по-разному, и настроение бывает грустное, веселое, ритмичное. Именно поэтому палитра тех мест, где мне приходится выступать, очень разная. Бывают и квартирники, и большие залы, и рок-клубы, и улицы, и фестивали. Я не ограничиваю себя одним жанром или стилем. С одной стороны, это минус, потому что люди хотят какого-то определения жанра исполнителя: она поет босанову. Точка. Или: она поет блюз. Или регги. А она поет и то, и то, и то. Я не знаю заранее, в каком виде ко мне придет песня, какой ритм в ней будет заложен или стиль. И не имею права изменять первоначального импульса.