"Ну и свобода, в тарары бы её. "

Их писал симбирянин Наум Иванович Тюрьков, купивший этот дом в апреле 1911 года. Его отец держал небольшую лавку и дал сыну начальное образование. Наум Иванович окончил бухгалтерские курсы, служил конторщиком, был женат на местной уроженке Анне Павловне из многодетной, но отнюдь не бедной семьи. Своим детям - Лиле, Кате, Мише - Тюрьковы стремились дать среднее образование. Но благополучная и размеренная жизнь рухнула вместе с началом Первой мировой войны. Дабы получить отсрочку от призыва, Науму Ивановичу пришлось оставить жену и детей (а родился уже и четвертый ребенок), уехать в Самару и устроиться на трубочный завод, выпускавший военную продукцию. Там его и застала революционная Смута.

Переписка Наума Ивановича и Анны Павловны Тюрьковых (публикуем отрывки из нее в стилистике и пунктуации оригиналов - Авт.) передает атмосферу окаянных осенних дней 1917 года.

"Рок какой-то тяготит над народом. "

27 сентября 1917 года (в Самару)

"Здравствуй, мой милый дусятик, кланяюсь и целую тебя. Ребяты целуют своего папулиньку, у Витки ты с языка нейдешь. Он все поджидает своего папулю, скоро, говорит, приедет домой, дай-то, господи, поскорее бы. Мой милый, сегодня получила твое письмо и газету. Над письмом я так расстроилась и возмущаюсь поступком Мотички. Ну набавила за хлеба, взяла за белье, это понятно, а набавлять на комнату, и сразу десять рублей, по-моему, уж нахальство. Или только у нее сейчас критическое положение, а у других нет, только ей не хватает денег, а у других излишек. Сейчас всем очень трудно. Ну, скажу насчет всего домашнего, пока все слава богу живы, здоровы, пока еще не голодуем, но только денег очень много идет. ".

4 октября (в Самару)

". Тебе тяжело и мне нелегко, один только страх за детей, за дом, за имущество, за тебя, за хлеб чего стоит. Вся душа выболела, и день и ночь под страхом, а раздумаешься и придешь к одному убеждению; верно уже так надо, так суждено, рок какой-то тяготит над народом. И не хотят так жить, и не нравится так никому, а все-таки живут этой безалаберной жизнью.

Я хлопочу себе разрешения на покупку муки с базара и вот была в понедельник, не дождалась очереди, такая масса народа и все за разрешением. Пошла во вторник, получила ордер и только на пятницу. Дедушка говорит, что пока можно нужно купить муки, а то еще дороже будет, когда беженцы к нам с Петрограда нагрянут как саранча. Он прав, двадцать тысяч к нам назначили этой саранчи-то, вот все и торопятся запасти хоть сколько-нибудь.

Мы пока, слава Богу, все здоровы и живы, вот только по ночам дрожим от страха, уж очень у нас воры обнаглели. Добростиных обокрали, лазили в кладовую, . исковеркали все запоры, но все-таки им окончательно сломать не удалось. Не знаю уж почему, запоры крепки или помешал кто, а собаку отравили. ".

23 октября (в Самару)

". Мы тоже скоро, вероятно, помрем с голода. У меня муки больше не пылинки, сегодня последние хлебы испекли. Была в лавке, просила деда, теперь очень трудно достать муки. Завтра пойду сама на базар и куплю, какой уж куплю, такую и съедим, а в лавку просить больше не пойду. Самое ужасное это дело ходить и просить, а про тебя и забывают.

Да я и не надоедала бы с такой просьбой, да беда в том, что на базаре то у нас творится ужас какой-то, все в драку, форменно дерутся. Нужно быть мужиком и ругаться так же, как там ругаются, ну может еще что и достанется. Мука ржаная 18 р. пуд, сейка 26 р., русская пшеница 35 и 40 р. пуд, пшено 26 и 27 р. Просто ужас что делается и как будем жить, и с каждым днем все дороже и дороже. Вот уж воистину позавидуешь мертвым. ".

ВО ВРЕМЯ ПЕРЕВОРОТА.

"Сегодня таварищи разгромили магазин. "

26 октября 1917 года (в Самару)

". Дусинька, друг мой, получишь эту писуличку, а нас, может быть, и в живых уже не будет. Милый мой, какой мы переживаем ужас, вот оно начинается. У нас сегодня таварищи разгромили подругин магазин, добрались до вина, перепились и пошли всю Гончаровскую разносить. А вчера базар громили, и что делается, на улице шум, крики, пальба, волосы дыбом встают, и все грозят, пойдем бить буржуев. Я и, конечно, никто из нас на улицу не выходил, но к нам вечером в девять часов зашел Шура, ну вот и рассказывал. Город у нас с шести часов вечера на военном положении, и вот сейчас одиннадцать часов и везде ходят патрули и стреляют.

Ребят всех уложила спать совсем одетыми и обутыми, и шубенки наготове. Только Витка ни за что ни хотел лечь одетым, пришлось раздеть, а мы с тетей не спим, караулим. Я пишу тебе, она пишет в Сущовку, говорим, может в последний раз. Правда, веть не знаем, что еще будет, вон, слышь, большевики забрали все в свои руки, хорошего ждать нечего. Вот завтра узнаем, если, конечно, живы останемся.

Слышно, Керенскаго арестовали и всех министров, и Ленин теперь главный. Вот подберет правление всем и покажется небушко с овчинку. Они веть так будут править, что чертям будет жарко. Так-то, мой милый, и тебя около нас нет, все не так было бы страшно. Господи, вот опять стреляют, как страшно, у меня просто руки и ноги дрожат, ужасно боюсь. Дожили до житья, нечего сказать, ну и свобода, в тарары бы ее.

Дусинька, и у вас, я слышала, тоже готовился погром. Спаси тебя, господи, не ходи смотреть, береги себя. А я уже здесь как-нибудь всячески буду стараться, чтобы не попасть в эту бойню. Уж разве только в дом ворвутся и насильно всех перебьют. Ну, тогда уже верно ничего ни поделаешь, уже так суждено. Тогда, мой друг, прости меня Христа ради и не поминай лихом. Ребятишки, если которые останутся, заботься о них и не давай их в обиду. Прошу, сделай это в память меня, постарайся не дать им недостойную мачеху".

27 октября (в Симбирск)

"Шлю тебе, милая, мой искренний низкий поклон и крепкий горячий поцелуй. Желаю тебе, милая, быть здоровой. Также целую всех деток - Лилю, Мишу, Катю и Виточку и желаю, чтобы господь Бог вас сохранил от всяких бед, голода и несчастий. А что делается-то, что происходит, ведь это ужас. Вот оно когда наступает великое-то несчастие, идут везде бунты. Большевики борются за власть, идет братоубийство, господи помилуй и сохрани от всяких случайностей.

Время опасное и страшное, каждый час нужно ждать великих событий. Я, конечно, никуда ни шагу с завода, домой и баста. Но вот беда, что меня беспокоит, придет эта серая орда к вам и будет издеваться и бить. Чего ты, моя милая, будешь делать. Господи, сохрани от такого несчастья".

"В помойной яме, милый, храню свое богатство. "

1 ноября 1917 года (в Самару)

"Первое безобразие, слава Богу, пережили. Теперь еще готовят погромы и расклейки даже были уже, призывают таварищей организоваться бить буржуев, и все это сопровождается самой отборной площадной бранью по адресу буржуев. Назначено было сегодняшнее число, но день прошел спокойно. Только на базаре лавки не открывали, а большую лавку открывать нечего, все таварищи. разбили проклятые начисто. Теперь все лавки стоят, как ящики, все забиты новыми досками, грустно и жутко смотреть.

Сижу, пишу, а на улице так и бухают. Побаиваемся, как бы эти шарлатаны не вздумали бы привести в исполнение свою угрозу, тогда опять много будет безобразия да и страшно. Я тебе, Дусинька, тогда не написала про лавку Пермякова, тоже всю вдребезги разнесли. Все нажитое было там, и все пропало, очень жаль. Люди наживали, работали, трудились, и вот финал. Пришли и взяли, а ты оставайся как рак на мели. Признаться, я все почти уложила, все спрятала, не знаю только, сохраню ли.

Хочу продать зеркало, мягкую мебель, ломберные столы, стенные лампы. И продала бы, да вот не знаю, как ты посоветуешь. Я, конечно, ни за что бы этого не сделала, да были примеры, как только таварищи побывают с визитом, так все разобьют в щепы. Что не могут унести, то все бьют вдребезги. Ну вот и думаю, а ну как придут, и пропадет все не за грош, не за копеечку.

У нас почти все улицы сорганизовались для самоохраны, и это очень хорошо. Мы выбрали нашим старшим по улице Александра Африкановича Кузнецова. Проект гражданской охраны очень широкий и очень полезный и удобный для горожан, в особенности в такое тревожное время. Я не буду описывать этот проект, Бог даст - приедешь и узнаешь сам. Очень хорошо это устроили, и теперь не так страшно. Мы хотели, чтобы эта охрана была непременно вооружена легально, но этого нам не разрешили. Ну теперь группы вооружены нелегально, кто чем, у кого что есть, все больше, конечно, левольверами, здоровыми палками, и то хорошо".

5 ноября (в Самару)

". Я пустила в комнату мелекесскаго мукомола Бечина Константина Федоровича, он солдат (служил в канцелярии воинского начальника. - Авт.), и нам теперь не так страшно, все-таки мущина в доме, да при том солдат. Да вот беда, у меня нет денег, не на что жить, нужно продавать кое-какие вещи. Хочу продать твое старое пальто меховое, а то все равно веть бросишь, когда начнут всех грабить. Все решила продать по возможности, да веть и жить не на что, беда, а все с каждым днем становится дороже. Ну вот все и проедим. Ну да это не беда, только вот ты бы поскорее приезжал, и все будет хорошо. Ребята тебя целуют, Витка ждет. ".

6 ноября (в Симбирск)

"Дорогая моя милочка. Может, бросить эту службу и приехать домой, а там что будет. Я спасаю здесь себя, а вас там пять человек мучается, и Бог знает, что будет дальше. Но вот это проклятое анафемское время задавило. Господи, да что это такое, что за жизнь такая, за что это Господь на нас прогневался. А ты была ли у деда, у него какое несчастье-то, его обобрали и деньгами, и платьем. Что говорили про погромы в Самаре, здесь нет ничего, все спокойно и пока благополучно. Власть, конечно, в руках большевиков. Здесь только бастовала почта с 29го по 4е ноября, и теперь все пока идет своим чередом. Напишите, есть у Вас хлеб и деньги и что еще нужно. "

8 ноября (в Самару)

". Мы все, слава Богу, живы, здоровы, и все у нас пока благополучно. Одна беда, у нас нет денег, жить не на что и платежи предстоят за страховку, по окладному листу я еще не платила. У Добростиных заняла. Напиши, пожалуйста, что мне делать, вещи что ли продавать. У нас мука ржаная 20 р. пуд, расход ужаснейший. Такое ужасное настроение, ни на что не смотрела бы, все дело из рук валится. ".

10 ноября (в Симбирск)

"Здравствуй, моя милая и хорошая. Рад что у вас так сорганизовалась охрана домовладельцев. Что же касается продажи вещей, то я против всего этого. Прошу тебя, пока все, что есть, не продавай и не мотай на жилье. Сходи к Владимиру Петровичу и проси его от моего имени дать тебе денег и вообще давать тебе денег, сколько тебе нужно. А я его попрошу, чтобы он не отказал нам в этом. Но продавать вещи мы еще успеем, потому, если долго не кончится война, то, может быть, и все продадим, дом и вещи, а теперь погоди.

Здесь пока все спокойно и ничего не видно. Страшно все недовольны этими порядками большевиков, а вот 12-го назначены выборы в Уч(редительное) Собр(ание), как у Вас не знай там. Как ведь хочется выдраться отсюда, как все омерзело, опротивело и надоело просто ужас. ".

13 ноября (в Самару)

". Ты, мой милый, спрашиваешь, что за риск я сделала. Я боялась тебе писать об этом, думаю, а ну как письмо распечатают да прочтут на почте большевики проклятые (им теперь и имени больше нет, что наделали анафемы), да узнают, где я свои пожитки храню. Тебе, милый, и в голову не придет, а риск огромный. Лежит мое добро прямо на дворе и не заперто и приготовлено прямо в мешках, бери да и неси. Спаси Бог, если кто подглядит, пропала моя голова, ничегошеньки у меня тогда не останется. В помойной яме, милый, вот где я храню свое богатство.

Курьезно, да, жизнь собачья, и смешно, и грустно, прячь свое добро как краденое, а веть нажито таким упорным трудом и вот что получается. У меня многое спрятано на чердаках, по карнизам. Посуду всю из буфета выбрала и поставила в подвалах, все подальше. А вот золото я положила в каменною миску, и мы с тетей зарыли ее в землю в дровянике, вот и клад. Вот и в старину, вероятно, поэтому клады были. Только тогда прятали от татар, а теперь от большевиков, они, подлые, хуже татар. Вот поживем - увидим, как они править будут, они обещали немедленно мир, а до сих пор его нет. Ну да шут с ними, не стоит о такой швали и говорить. ".

ПЕРЕВОРОТ ГЛАЗАМИ ДЕТЕЙ.

"Солдаты ходят пьяные, поют, ездят на извозчиках. "

13 ноября 1917 года (в Самару)

"Здравствуй, дорогой папуся. Целую тебя и желаю быть здоровому. Папуля, . я покамест учусь ничего. Не знаю, что будет дальше, но у меня что-то все французский ни как в голову ни влезает, а вот немецкий почему-то сразу пошел хорошо. И читаю, пишу, перевожу слова по-русски. Папуся, у нас каждый день слышно выстрелы, солдаты ходят пьяные, поют, ездят на извозчиках, а когда был погром, все до одного стекла на большой улице выбиты до семинарии. Некоторые магазины уже оправились, а некоторые еще забиты досками. Папуся, кланяйся тети Моти, дяди Шуре, Толе, а Арише скажи, чтобы она передала моим подругам привет обязательно.

"Здравствуй, милый папочка. Шлю тебе поклон и желаю быть здоровому. Ну, папуся, двойку я исправил на пять. Мама читает сейчас в газете, что делалось в Москве. Да, папочка, какой здесь был бунт, ты, наверное, читал в газетах. Ужасное зрелище представляла большая улица на второй день, толпы пьяных солдат ходят, лежат, сидят и ползут. А к вечеру опять началось то же самое, что на первый день. Беда житью приходит. Ну, папуся, до свидания.