Москва 1941-го. Забытый октябрь. Из повести ''Метель из лиц вождей''
На машине - полчаса. На танке - час. Казалось, всё предрешено.
И оставшиеся в городе люди думали о том, какой будет их жизнь - если будет - когда немцы войдут в Москву.
Уже случившееся, известное, было страшным, в сравнении с ним меркли все слухи, всё придуманное. Но неизвестное было ещё страшнее. И люди вокруг нас говорили о нём всё напряжённее, всё злее.
41_god.jpg
Они всё меньше говорили о том, как воюет Красная Армия.
Уже никто не пел, что ''от тайги до британских морей, Красная Армия всех сильней.''
и что ''мы смело в бой пойдём за власть Советов и как один умрём в борьбе за это.''
Вторая песня особенно сердила Ван Ваныча, нашего соседа по квартире. - Власть, при которой все умрут? И это - народная власть?- говорил Ван Ваныч.
И женщины кивали и соглашались: если за власть все должны умирать, то шла бы эта власть куда подальше.
Ван Ваныч оставил один глаз на берегу монгольской реки Халхин-гол и всегда говорил, что он везунчик и легко отделался. Женщины на нашей квартирной кухне шутили, что у него односторонний взгляд на жизнь.
А он рассказывал им, как Жуков, которого Сталин послал спасать от японцев наших и монголов, расстреливал своих.
600 человек из 60 000, которые под его командой оказались.
- Воленс-неволенс, а ура закричишь. Вперёд, вперёд, рабочий народ.- говорил Ван Ваныч. - Лучше уж от самураев пулю получить, чем от своего начальства.
И он же говорил, что немцев завалят анонимками. Потому что если для доносов в НКВД люди оговаривали соседей по квартире и даже родственников, то для доносов немцам и придумывать ничего не надо будет.
Пиши как есть, пиши правду. Про всех, кто врал рабочему классу. Будет более, чем достаточно.
Говорили, что, если немцы ещё не в Кремле, так это потому, что ихняя пехота не поспевает за танками.
Говорили, что у добровольцев на баррикадах, которыми перегорожены улица Горького и Большая Дмитровка, есть только несколько дробовиков и бутылки с керосином.
И что из домов, перед которыми эти баррикады стоят, женщины носят добровольцам кипяток, чтоб они могли развести в нём «Кофе желудёвый» и хоть как-то согреться.
Говорили, что, если власти не дали добровольцам ни винтовок, ни пулемётов, то могли бы хоть денег дать, чтоб они могли купить стволы на толкучке.
Говорили, что кое-кто в наших корпусах достал и приготовил ружья и револьверы, припрятанные ещё с гражданки. И что милиция, которая раньше этих людей сразу бы скрутила за подготовку свержения советской власти, сейчас делает вид, что ничего не видит и не слышит. Хотя ей, конечно, уже настучали. И сообщили имена преступников и номера квартир их проживания.
И это было правдой.
Мы, Толик, Карен и я, знали, что Юрий Петрович одалживал ёршики для чистки стволов по крайней мере трём жильцам - тоже пожилым и тоже отсидевшим.
Мы тоже хотели сражаться. Мы знали, что наш хромой дворник Равиль приготовил четыре ящика бутылок с керосином. Знали, как можно тихо, не разбивая стекла, открыть окно в полуподвал, где Равиль хранил эти бутылки.
И мы начали готовиться к боевым действиям заранее - украли три из пяти или шести авосек, забытых людьми в булочной и лежавших там на полке, рядом с кассой.
По авоське на каждого из нас.
Чтобы каждый мог унести из полуподвала по пять или шесть бутылок.
И мы выбрали три места на крыше первого корпуса - чтобы встать на эти места, когда немецкие танки загрохочут по Петровке.
Встать, прицелиться и бросить наши бутылки.
Мы были уверены, что не промахнёмся. ''Ещё до войны'' мы сбрасывали комочки влажной мягкой земли на крыши троллейбусов, проезжавших внизу.
И очень, очень редко не попадали.
До бутылок, однако, дело не дошло. Танки, вошедшие в московские пригороды, остановились. Но люди уже не сомневались, что власть всё равно сменится.
И, замолкая при тех, кому не доверяли, они продолжали говорить и говорить, обсуждая одно: как жить при немцах.
Жить - при немцах? Без родной советской власти?
Без любимого вождя, без товарища Сталина? Да, жить
Да, без советской власти и без Сталина.
Потому, что вождей и властей может быть много, а жизнь - одна.
Кого, кроме евреев и партийцев, будут арестовывать при немцах?
Будут ли выдавать продукты по советским карточкам?
Будет ли у людей работа?
Что будет с пенсиями?
Кто будет лечить людей, немецкие доктора или наши?
И кого будут записывать к немецким докторам?
И что носить этим докторам? Ихний шнапс получше нашей водяры будет, шоколада у них, говорят, завались. Да нам шоколад и взять-то негде. И золота у людей не осталось, уже всё на жратву выменяли.
Будут ли отапливать наши корпуса и починят ли канализацию?
Откроют ли школы и садики?
Кто будет командовать в домоуправлениии и в райсовете?
Где будут жить немецкие солдаты и офицеры? Будут ли подселять их в наши коммуналки?
Будут ли гнать москвичей из хороших, царской постройки, квартир с высокими потолками и просторными кухнями, ванными и туалетами? Как, к примеру, наша квартира? Двадцать один жилец, из них пятеро - школьного возраста.
Шесть комнат, шесть семей живет, но зато на кухне и в удобствах есть где повернуться. А если выселят, да ещё зимой, то куда?
Отпустят ли по домам красноармейцев и ополченцев?
Будут ли сажать тех, у кого есть награды за храбрость? И за трудовые успехи?
Будут ли забирать мужиков в немецкую армию?
И - выпустят ли всех, кто сидит ни за что?
Люди как бы нащупывали, чего ждать и чего бояться.
Как бы подыскивали понятные, приемлемые причины своих будущих решений и поступков - в уже почти наступившем завтра.
Говорили, что немцы расстреливают или вешают всех евреев и всех партийцев.
Говорили, что в кузове каждого немецкого грузовика есть складная виселица. И что её можно собрать за минуту, а после казни - сложить обратно в чехол.
Но говорили также, что немцы хоронят наших сбитых летчиков с воинскими почестями, отдавая должное их храбрости.
Говорили, что под Красную Поляну привезли добровольцев-десятиклассников, которым уже было по восемнадцать потому, что они по второму году в десятом сидели.
Из-за кучи двоек, плохого поведения и курения в здании школы.
И что эти второгодники нашли в снегу четыре немецкие гранаты и сами себя вооружили.
И что те четверо, которым эти гранаты достались, бросились с ними под немецкие танки.
Но танки, под которые они бросились, не взорвались.
Потому, что немецкие гранаты оказались не противотанковыми, а противопехотными.
А ребята были первый день на фронте и ещё не знали разницы.
Говорили, что в занятых городах немцы открывают бордели для своих солдат и что
наши девки стоят в очередях, чтобы получить там работу.
Потому, что немцы платят, а не халявничают. И пользуются презервативами.
Говорили, что ополченцам сдался в плен раненый в обе ноги немец, у которого в карманах было полтора кило золотых колец и браслетов.
Cам поднял руку, чтоб ополченцы мимо не прошли. Потому, что и ползти-то не мог.
И что он протянул им несколько колец, как плату за помощь.
Но наши герои взяли всего по одному колечку, как заслуженные боевые трофеи.
И отволокли немца к особистам. На его же серой шинельке. Вместе с остальными кольцами и браслетами. Чтобы им, ополченцам, под расстрел не попасть за присвоение народного трофейного достояния в час решения судеб.
Вдруг какая-нибудь падла настучит из зависти. Заявит, что взяли не по одному колечку, а по десять или двадцать хапнули.
Но, конечно, главное, почему сдали ополченцы это золото, - хотели, чтоб как можно скорее попало оно в руки нашего государства и пошло на новые танки и самолеты.
Чтобы крепче бить врагов, губителей и грабителей.
А особистам было не до пленных, они еле успевали ''самострелов'' трибуналить.
И они немца шлёпнули.
Прямо, где лежал, на его же шинельке. При попытке к бегству.
И теперь никто не знает, куда делись эти полтора кило золота.
Потому, что особисты ни перед кем не отчитываются.
Про золото и деньги много говорили и те, у кого под немцами родня оказалась.
Говорили, что полицаи раздевали женщин догола и смотрели, что и куда они запрятали.
И что сами немцы не раздевали и не смотрели, что и куда, только ругались.
А полицаи засовывали в женщин грязные руки и щупали внутри.
Вроде бы, искали.
И рубили женщинам пальцы вместе с кольцами, если кольца не снимались.
Брали топор, прижимали пальцы с кольцами к полу и рубили.
Из-за одного кольца - по два или три пальца.
Как попало, так и рубили.
Рассказывали, что наши артиллеристы раздолбали поезд с рейхсмарками, которые немцы везли для выплаты жалованья своим генералам.
И что несколько красноармейцев набили вещмешки подобранными деньгами, ушли через линию фронта.
И в первой же деревне попросили, чтоб женщины нажарили им мяса с картошкой и луком. Потому что в Красной Армии им давали только жидкую кашу из концентрата.
И сказали, что хорошо заплатят и за мясо, и картошку, и за душу согревающее.
А потом, когда ели, позвали за стол деревенских полицаев, чтоб угостить их и с ними познакомиться.
И сказали полицаям, что хотят жить в Германии, а не в СССР. И попросили, чтоб они свели их к немецкому начальству.
Полицаи обещали, что сведут, а когда красноармейцы уснули, убили их и забрали деньги.
И дали по чуть-чуть этих рейхсмарок шалавам, с которыми пили и спали.
А шалавы, которые и с немцами шились, этих полицаев тут же заложили.
И немцы отобрали остатки генеральских денег и расстреляли полицаев.
Вместе с двумя партизанами, которые пришли в деревню выменивать на самогон стрептоцид и соль, сброшенные им с самолёта. И на которых немцам бабы показали, как на поджигателей их домов и сараев.
Но расстреляли немцы партизан и полицаев не сразу, держали два дня взаперти. Ждали, пока они протрезвеют и начнут соображать.
Потому что Гитлер приказал вежливо разговаривать с пленными и предлагать им воевать против безбожных большевиков на стороне верующих в бога немцев.
Рассказывали, что переметнувшиеся к немцам казаки нашли председателя колхоза, который прятался под перевёрнутой вверх дном бочкой от соленых огурцов.
Проходили казаки мимо бочки и почуяли, что от неё уже не рассолом пахнет. И нашли председателя. Избили и отдали немцам, для допроса.
Но немцы председателя отпустили. Поверили, что не еврей, потому что он был необрезаный. Хотя и чернявый.
А казаки не поверили, снова поймали его и привязали за ноги к двум лошадям. И погнали этих лошадей в разные стороны. Нагайками.
И разорвали председателя.
Странным образом, люди старались не говорить о самом страшном, немыслимом - о готовящемся взрыве всей Москвы.
О грядущей гибели сотен и сотен тысяч.
И даже, может быть, целого миллиона.
В момент взрыва.
И о гибели остальных потом, среди обгорелых развалин, от голода и холода.
По секретному приказу человека, на которого они так надеялись.
По приказу Сталина.
В России секреты живут недолго. Что Москва заминирована - знали все.
Но точного часа взрыва не знал никто. Что-то всё таки становилось известным, и люди говорили, что будут взорваны Кремль, мосты через Москва-реку, метро, Большой театр, аэродромы, вокзалы и даже любимое детище голодной страны - копия чикагских мясокомбинатов, дворец колбас и сосисок имени Микояна.
И даже больницы, школы, детские сады и хлебозаводы.
Говорили, что энкаведешники, стараясь выслужиться и нахватать орденов, заложили взрывчатку и под каждый дом выше двух этажей.
А значит - и под наши корпуса. И все гадали: где, под какими подъездами, в каких подвалах может быть спрятана эта
И кто и как мог бы её обезвредить.
Теперь многие историки считают, что Сталин считал сдачу Москвы делом решённым.
Он ещё спрашивал Жукова и Власова, удастся ли отстоять столицу и благосклонно кивал, слушая:
- Москву - отстоим! Любой ценой!
Но он так давно не верил никому, что не верил ни Жукову, ни Власову.
- Я никому не верю. Я сам себе не верю. Пропащий я человек.
Он знал, что его командармы боятся его и ненавидят его за свой страх перед ним.
Знал, что красноармейцы прекрасно понимают, что значат слова ''любой ценой'' и страшатся не только немецкой пули, сколько пули из пулемётов, поставленных за их спинами.
Он знал, что, если японцы вступят в войну, сибирские дивизии будут нужны на Дальнем Востоке. И тогда будет некого слать в контратаки под Москвой.
И Москву придётся оставить.
А если так - врагам должен достаться не город, а только его обугленная территория.
И пусть никто его за это не упрекнёт.
Потому, что он - всего лишь ученик, идущий по стопам, по проложенной тропе.
Разве, ещё в 18-м, не приказывал Ленин сжечь весь Баку, если сдача города англичанам и туркам окажется неминуемой?
Сжечь - до последней халупы в трущобах, до последней скважины на промыслах, до последней цистерны на путях?
Так что он, Сталин, - всего лишь верный ленинец.
Три четверти века спустя, рассекреченные документы подтвердили, что все подлежавшие взрыву объекты были заминированы уже 10-го октября.
А 16-го и накануне, люди, которым их ''родная советская власть'' не сказала о взрыве ни слова, говорили, что Москву взорвут самым сильным в мире советским динамитом, как только немцы ступят на Красную площадь.
Что Сталин, куда бы он ни уехал, сам нажмёт специальную кнопку, которую всегда и всюду носит за ним в специальном чемоданчике особо проверенный комиссар НКВД.
И что этот чемоданчик пристёгнут к руке этого комиссара стальным наручником.
На немецкий манер.
И что сигнал от кнопки донесут до заложенных зарядов самые сильные в мире советские радиоволны, придуманные самыми великими в мире советскими учёными специально для этого случая.
И что ключи от чемоданчика есть только у Сталина и Ворошилова.
И что Сталин доверил второй ключ именно Ворошилову потому, что сам, своей головой, Ворошилов ни до какой измены не додумается.
Говорили, что в тайных подвалах Кремля ждут команды привезённые из тюрем враги народа, которые нажмут на другие специальные кнопки, если сталинская кнопка не сработает.
И что эти враги сами вызвались нажимать на эти кнопки. Потому, что им, врагам, Москву взорвать - одно удовольствие.
Терять-то им нечего, в тюрьмах зачистка под ноль идёт, всем, кого на фронт не
отправили - пуля в затылок и овчаркам на корм.
А тут, глядишь, ещё какое-то время пожить можно.
Мы не встревали в разговоры взрослых, мы слушали. Можно узнать очень и очень многое,
если вокруг толковые люди.
А толковые люди знали о немцах на Рогачёвском шоссе. Знали и боялись.
И мы, дворовые шкеты, бесстрашные по нашему детскому ещё неведению, начинали
бояться тоже - мы слышали, что немцы прибивают к дверям домов всех
мальчиков-брюнетов. Как Христа прибивали к кресту.
Гвоздь забить - дело нехитрое. Прибили же в Мытищах двум ворам руки к берёзам. Поставили одного между двух стволов, вытянули руки в стороны и прибили. А другого поставили между тех же берёз, но с другой стороны. И тоже прибили.
И оставили их в лесу. Нос к носу. Комарам на пропитание.
Но воров-то этих, как говорили, братва за дело наказала.
Не за то, что вскрыли военный склад и взяли шесть ящиков с новенькими пистолетами. И не за то, что хорошо продали.
За то, что ни рубля в общак не внесли.
А мальчики-брюнеты в чём виноваты? За что их прибивать?
И почему именно брюнетов?
Значит, нашего "армянчика", Карена, тоже прибьют?
-Во, суки, бля. - сказал Толик. - Надо придумать, где Карешку прятать. Может на чердак его, в пятый корпус, там от труб всегда тепло?
И добавил: - Нам-то с тобой бздеть лишнего нех. Мы не брюнеты.
А взрослые повторяли и повторяли страшные рассказы о взрыве, немцах и полицаях, словно убеждая себя, словно разрешая себе бросать всё и бежать.
Повторяли всё быстрее, всё торопливее.
Времени на разговоры уже не оставалось, надо было уходить, уезжать . Бежать.
Со всех этажей нашего подъезда жильцы тащили узлы и чемоданы, волокли за собой детей.
Но, словно собираясь вернуться через пару недель, запирали свои комнаты на все замки.
И дергали двери за ручки, проверяли, хорошо ли заперлись.
Что было в этих узлах и чемоданах? Что казалось им важным, нужным и ценным в дни, когда традиционные понятия о ценностях потеряли всякий смысл?
До 16-го октября на толкучке в Столешниковом за серебряное колечко давали пачку махорки. За шёлковое платье - две картофелины. 16-го октября - на толкучку никто не пришёл. Ван Ваныч расстелил на полу в коридоре кусок брезента и завернул в него новенькую, с сухим ещё бачком, керосинку. И сказал, что те, кто берёт с собой всякие тряпки - полные идиоты. Потому что на тряпках пожрать не сваришь.
Прямо перед нашими окнами спорили две растрёпанные, "расхристанные",как сказала бы бабушка, женщины.
Одна говорила, что нужно уходить через Реутово и Балашиху, на Орехово-Зуево.
Другая - что лучше забирать южнее, в сторону Рязани.
И обе, перебивая друг друга, говорили, словно убеждая самих себя в чём-то совершенно
невероятном, что все дороги на восток забиты, что упавших людей просто затаптывают, а дезертиры, удравшие с фронта с оружием, отбирают у всех деньги, золото и серебро.
И что на всех дорогах ловят и убивают евреев. Бьют, режут, душат, рвут на части, вбивают в асфальт. И женщин, и детей.
Они стояли и говорили, что времени уже нет, что его не осталось уже ни часа, что всё происходящее - ужасно, что нужно скорее, скорее, скорее .
Словно пытаясь отодвинуть момент, когда нужно было сделать самый первый, самый трудный шаг - в бегство.
Бежать. Хоть затаптывают, хоть убивают.
На восток, только на восток.
Куда нибудь, в любое место на востоке, потому что на западе - немцы.
Кто-то сказал, что в здании ЦК партии на Старой плошади нет ни души уже с утра и что партийные документы валяются на полу в кабинетах и коридорах.
И что в соседнем доме №19 умерла от разрыва сердца женщина, член партии Ленинского призыва, которая работала в ЦК уборщицей и за которой не пришла обещанная ей машина. И что она так и лежит на полу в своей комнате. И что рядом с ней - сумка с пачками новеньких незаполненных партбилетов и с какими-то печатями в синих коробочках.
Но даже бегство сотрудников уже не удивляло.
Москву покинули те, кто мог уехать.
Теперь её покидали те, кто надеялся, что ещё может уйти.
Поток идущих по Петровке стремился в сторону центра, к Большому театру, Манежу, Кремлю.
Никто не улыбался. Люди словно не видели друг друга, смотрели сквозь тех, кто шел рядом и впереди.
Никто не помогал ни старикам, ни матерям с детьми на руках.
Люди не разговаривали между собой.
А если какие-то слова и произносились, то звучали коротко и резко.
Или выползали из-за сжатых зубов, словно змеиное шипение.
У кого-то выскользнула из рук и упала на мостовую бутылочка с детским молочком.
Толик рванулся, чтобы поднять её, но его толкнули так, что он едва не упал.
И бутылочка хрупнула под чьей-то ногой.
Синий троллейбус с веером трещин на лобовом стекле стоял, уткнувшись в стену Высокопетровского монастыря на самом углу Крапивенского переулка.
Его "рога"- троллейбусные мачты - торчали вертикально вверх.
Верёвки, которыми водители притягивали мачты, чтоб зацепить их за крюки на крыше, свисали вниз тяжело и обречённо.
Фары, выступавшие вперёд двумя цилиндриками, были выбиты, двери - открыты.
На ступеньке задней двери сидел Коля, безвредный сумасшедший из Петровских линий. За тонкий голос Колю звали Бубенчиком.
На колиной голове была мятая командирская фуражка с синим верхом и красной эмалевой звёздочкой.
Бубенчик козырял всем идущим мимо и повторял, радостно улыбаясь:
- Давай! За Сталина! Заебись. За Сталина! Давай! Заебись.
У Колиных ног лежал мешок, в котором что-то тихо шевелилось.
Голубь или кролик.
Кошка бы мяукала.
И кошек тогда ещё не ели.
А те, кто не уходил - избавлялись от всего, что могло рассказать об их приверженности власти, которая, казалось, должна была исчезнуть уже завтра.
Из окон летели вниз портреты Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина.
Тёмнокрасные и тёмносиние тома их сочинений грохались на мостовые тяжело и грозно, словно обещая вернуться и снова учить всех уму-разуму.
Белесые обломки бюстов вождей торчали из холодной слякоти, как неровные зубы поверженных драконов.
Равиль разжёг костер у помойки и свозил к нему выброшенные тома и портреты на тачке. Он, по-видимому, решил, что, придут немцы или не придут, а в его дворе должен быть порядок.
Прямой, высокий, в отглаженных как всегда брюках, Юрий Петрович ходил по квартирам, собирал профбилеты и служебные удостоверения с фотографиями жильцов и складывал их в брезентовый портфель.
Замок портфеля был, наверное, сломан, потому что Юрий Петрович носил портфель подмышкой вплоть до его сожжения на костре.
Мама связала бечёвкой папины журналы "Большевик" и велела мне бросить их в огонь. Я отнёс и бросил.
Постулаты марксизма-ленинизма воняли жжёным клеем и сильно дымили. Обугленные останки обещаний коммунального счастья кружились в потоке горячего воздуха и, где-то на уровне третьего этажа, выскальзывали из него.
И медленно опускались по изменчивым, изломанным траекториям.
И ложились на осевший снег, словно чёрная шелуха, слетевшая со странных прямоугольных луковиц.
Когда-то определявших судьбы, а теперь - сжигаемых торопливо, с брезгливостью, как сжигают заразную падаль.
Между осенью 1941-го и осенью 2016-го, когда были написаны эти воспоминания - семьдесят пять лет. Вожди приходили и правили, народ ''в едином порыве'' одобрял их указы и носил их портреты на демонстрациях.
А после демонстраций старался ухватить бутерброды с московской твёрдокопченой, которые, как и кофе - содержимое нескольких банок консервов "Кофе с молоком", разведённое водой и согретое в больших алюминиевых кастрюлях - продавались в ''ограниченных количествах'' рядом с местами, куда должны были быть отнесены уже ненужные портреты.
И народ уныло и привычно матерился.
И когда ему не доставалось ''ограниченных'' бутербродов, и вообще.
И в истинно едином порыве - в дни получек.
А когда очередной вождь и его команда исчезали, свергнутые теми, кто лизал главный кремлёвский зад всех истовее, народу сообщалось - со всей большевистской принципиальностью - что он, народ, клялся в любви и преданности не тому, кому надо.
И всё шло, как шло.
И лица на портретах, схожие неживой, отретушированной гладкостью, мелькали и сменялись, как странная метель, не пускавшая в страну никакую другую погоду.
Но одно лицо - не сменялось.
Лицо того, кто, как подсчитали историки, убил больше коммунистов, чем Гитлер
Кто выдал гестапо немецких антифашистов, бежавших в СССР, надеясь спастись.
Кто писал ''Расстрелять всех'' на бесконечных списках оболганных доносчиками граждан.
Кто стал причиной гибели миллионов преступно ''израсходованных'' красноармейцев. Кто отправил вернувшихся из немецкого плена в лагеря, ''на проверку''. И кто приказал вывезти с глаз долой, на Валаам, в Соловки и в другие заброшенные, заросшие бурьяном монастыри тысячи и тысячи ''обрубков'' и ''самоваров'' - безногих и безруких инвалидов Великой войны.
Инвалидов собирали на улицах, в поездах, на рынках. Везде, где они просили милостыню, чтобы выжить.
Везде, где они портили победную картинку.
К эшелонам их свозили в открытых кузовах грузовиков. Навалом.
И, под надзором патрулей с собаками, новобранцы - почти всегда почему-то плохо говорящие по-русски казахи, буряты или узбеки - забрасывали их в теплушки, как мешки с картошкой. И медали с усатым профилем звенели высоко и печально, словно всплески горестного реквиема воинской храбрости и верности стране, предавшей своих героев.
Зимой 53-го в зоне вечной мерзлоты строились новые бараки.
Вождь готовился ссылать и убивать ещё больше. Но был остановлен.
Нет, не прозревшими, наконец, гражданами.
О том, что Сталин был готов взорвать Москву и москвичей в 41-м, люди моего поколения знают не от историков, не понаслышке.
И Толик, и Карен, и я, и наши мамы - мы все могли бы не пережить октябрь 41-го.
В Москве оставалось почти два с половиной миллиона жителей.
Из них - более полумиллиона детей. Сколько погибло бы в результате ''сталинского'' взрыва?
Сто тысяч? Двести? Пятьсот?
Как представить себе миллион смертей?
В декабре 2016-го, семь десятков сибирских мужиков, не набрав даже на мутный первач, поддержали себя метиловым средством для мытья ванн и туалетов. И - ушли в мир иной. Миллион алкашей может исчезнуть - по семьдесят в день - за тридцать девять лет.
В том же декабре в Чёрное море упал российский самолет. Все, кто был на борту, - около ста человек - погибли. Чтобы убить миллион, такие самолёты должны падать двадцать семь лет подряд. Ежедневно.
Смерть сибиряков и авиакатастрофа наделали шума. Публиковались официальные сводки и ''отмордерированные'' комментарии, народ стал ещё настырнее требовать снижения цен на водку и выяснять, какими именно лайнерами обслуживаются авиарейсы - американскими боингами или отечественными тушками.
И в том же декабре 2016-го, в дни 75-летия спасения Москвы и москвичей от смертоносного взрыва и немецкой оккупации, СМИ не упомянули предательство, панику и бегство - трагедию московского октября 41-го.
И народ-богоносец не возмутился и не потребовал упомянуть.
В 41-м Москва устояла и уцелела. Ценой 1.800.000 погибших, покалеченных, пленённых и пропавших без вести на подступах к ней красноармейцев и ополченцев. Ценой всенародного героизма. И в 45-м руинами легла столица врага.
Но уцелел ли в памяти народа тот московский октябрь? Людей, знающих правду о той войне, уже почти не осталось.
И ''пипл хавает'' ура-лабуду, вроде истории о трёх наших танках, уничтоживших тридцать немецких.
Дескать, спрятались наши хитрецы-храбрецы в рощице, пропустили мимо себя тридцать машин, а потом, словно на учениях с условным противником, выкатились прямо на следы немецких гусениц и давай по врагу сзади стрелять.
А немцы - все тридцать экипажей - так устали после завоевания Европы, что не развернули свои тридцать башен и не снесли три наших танка одним залпом.
И продолжали ползти вперед, словно бы по ним и не стреляли.
И были все, как один, подбиты. И сгорели. Все до единого.
А наши, конечно же, остались целым-целёхоньки.
Во как. Одним махом - семерых убивахом.
Ура-ура. И танки наши быстры.
. И вот уже толпа, обвешанная бантиками из наградных лент империи, которую наши прадеды в пыль разнесли, выдыхает, вместе с контрафактным перегаром:
И, на публике, хвастает победами, рекомендованными ей свыше. Победами, к которым она не имеет ни малейшего отношения. И которые - если не на публике - ей абсолютно пох.
Как, например, победа над Хазарией 1100 лет назад.
Хазария? Как же, как же, со школы помним, наизусть замучивали про ''вещего Олега'', который ''ныне сбирается. отмстить неразумным хазарам''. Но - ''ныне сбирается''?
Это ж как нажраться надо было Олегу 1100 лет назад,что он и по сей день ''сбирается''? Заменить надо это либерально-недоделанное ''сбирается'' на понятноекаждому русскому:
- По тревоге! Вскочил! Собрался! За 15 секунд! Пока спичка горит!
Надо, чтоб знали дети: служил Олег в нашей самой непобедимой армии.
В моторизованных частях. Раз на лошади ездил.
Дослужился до княжеских погон и не поддался на провокации волхвов, подосланных мировой закулисой.
И получил разрешение на выезд в загранку. Прибивать щит на врата Цареграда.
И - прибил. Благо, набрал целый безмен гвоздей на распродаже ''Бери два, плати за один''.
А когда готовил к отправке домой поднакопившийся в Цареграде багаж, добавил к нему - по убедительным просьбам цареградских трудящихся - ещё и тамошнюю колыбель всемирной цивилизации.
Принял её на временное хранение. Спас от исламистов и террористов.
Чтоб отныне, и присно, и во веки веков укачивала эта колыбель только российскую цивилизацию. Исконную и сакральную. Которая от сохи со скрепами.
И чтоб пела колыбель только русские, старинные колыбельные песни. Вроде вот этой:
Зекам в полярную ночь не до сна, В марте в Одессу приходит весна. Кралечки в солнце и в дождь под зонтами,
А пацаны зажигают понтами. .
Что? Колыбель петь не может? Сможет. После беседы с князевыми дружинниками. Ещё как запоёт. Даже будет сообщать интуристам, что она ''MadeinUSSR''. Со знаком качества. По ГОСТу. Как бывшая микояновская колбаса.
*** Не сложилось, однако, возвращение у Олега. Хорошие люди часто до дома не добираются. Не смотрел князь, на что его неверные ноги наступают и на змеиные зубы напоролся.
А змея была турецко-подданная. Как Остап Бендер, только намного хуже.
И стал кричать в голос Олег на всех понятных ему языках: - Допоможить! Имдат! Помочи! Хелп! Хилфе! И даже: - Азор! Хеци лю! Но дружина его - будучи ''ООО'', охран-коллективом с ограниченной ответственностью - яд из раны не стала отсасывать. Дружно заявили дружинники, что много чего готовы спасти, сохранить и поделить, но спасать князей методом отсоса из ноги - не готовы.
Пропал вещий Олег ни за что, а ведь многим хочется, чтоб все князья были, как он. Чтобы были князее всех других князей и чтобы их все, во всех градах, боялись
И чтоб они на змей вовремя наступали, не тянули бодягу.
А до наступания - чтоб могли люди добрые им, князьям, в землю кланяться, сгибаться и не разгибаться. С глубокой благодарностью за предоставленную им свободу неразгибания.
Ведь людям, после того как они согнутся, море по колено. Даже Средиземное.
И на развилках дорог, у былинных камней, они уже не заморачиваются. Просто пишут на камнях, краской из баллончика, свои дружеские всем приветы. Как, например: ''Вправо, влево или прямо - ждут тебя говно и яма''.
И с колен люди всё чаще встают. После сбора слизней с капусты. Тоже не разгибаясь.
И идут, в комфортной позиции ''ласточка'', не в какое-то там светло-рассветное будущее, а в конкретный ''Голубой Дунай''.
Или за сахаром. Чтоб главное душевное удовольствие гнать.
И не стройными рядами, а персонально, с бабой. С какой получится. Ради чего получится. Потому, как в свободной стране живут. Им про это всё время рассказывают. По телеку. . А кто и где эти ''все'', которые и князей, и людей должны бояться? Да везде, куда ни глянь. Окружили и обложили. И ''китайцы-красят-яйца'', и ''хазары-где-базары'', и ''пиндосы-грин-бабосы''.
И акулы империализма, которые спят и видят. И сионисты, которые младенцев жрут. Целыми яслями и детсадиками. Которые - не детсадики, а сионисты - забыли, кто для них Иерусалим построил. В знак вечной любви и уважения. На семи холмах, как две тысячи лет спустя - свою святую Москву. Златоглавую, как и Иерусалим. О чём обещают рассказать в новых российских школьных учебниках. Корректную инфу обещают, ноу факов, ноу фейков, на перфект рашен ленгвидже, чтоб родителям, которые за детей домзадания по арифметике не могут сделать, было понятно.
Но Хазария, цивилизация, Иерусалим - цветочки-незабудочки. Истинное наше геройство - зело поболе,мы ведьдаже Китаю перо вставили. Давно, за 7500 лет до ''Градов'', ''Тополей'', ''Буков'' и прочих чудес природы. То есть, когда не было ещё ни России, ни Китая. А победа России над Китаем - уже была. И принуждение китайцев к миру тоже было. Потому что ''русский с китайцем братья навек''. Вот и носят теперь русские люди по своим городам и весям плакаты, на которых про эту победу всё, как было, прописано. И китайское шматьё носят. Как символ бесценного братского взаимодействия.
А умники, которые свои длинные носы везде суют и спрашивают, как могла Россия победить, если ее еще и в помине не было, пусть и носам обрезание сделают. И зарубят на них, на обрезанных: умом Россию не понять.
Не удержался я в раздумчиво-многозначительном жанре пенсионных воспоминаний. Поддался вдруг возникшим несоответствиям этому жанру. Вычеркнул, было, их, но решил: раз уж возникли - пускай остаются.
Виноват, если что.
*** Я часто вспоминаю маму Толика у её пианино, сделанном на ''Российской паровой фортепианной фабрике Братьевъ Дидериксъ''.
И странное, ещё не понятное нам, мальчишкам, выражение на лицах моей мамы и мамы Карена, слушавших, как она поёт:
. Я встретил вас и всё былое .
И - слёзы на их глазах. Под портретом вождя на стене. . *** Слова этого лучшего, быть может, из всех русских романсов, как и слова о непонятной уму России, принадлежат корифею изящной словесности, который владел живыми душами - бессловесными крепостными.
Другу Пушкина и Толстого, Гейне и Шеллинга, ''классовому врагу'', ставшему классиком, поэту Фёдору Тютчеву. Написавшему не только ''Я встретил вас . '' и ''Люблю грозу в начале мая . '', но и, ещё в 1855-м, могучие строки о Самодержце Всероссийском. Звучавшие вполне современно и сто лет спустя:
Не Богу ты служил и не России, Служил лишь суете своей, И все дела твои, и добрые и злые, - Всё было ложь в тебе, всё призраки пустые: Ты был не царь, а лицедей.
Крепко, с детства, сидит в нас наше, непреходящее - думать о Родине, о её людях. Желать им добра. Даже прожив почти полстолетия вдали от мест, где раздался наш первый крик, мы, ''зарубежные соотечественники'' - как теперь называет нас власть - начинаем день с чтения российских новостей.
Как начинали всегда.
И повторяем гоголевское: ''Русь, куда ж несёшься ты?'' И не слышим ответа.
По-прежнему. . Прав был ''классовый враг'' Тютчев. Умом Россию не понять.