«Русская литература — это самая прекрасная вещь на свете»

— Несколько лет назад в эссе «Об автобиографической прозе» вы написали о персонаже по имени Энди Аберант, который первоначально должен был стать главным героем «Поправок», но потом вы вообще убрали его из сюжета. Одного из центральных персонажей «Безгрешности» зовут Том Аберант. По описаниям Том и Энди очень похожи: вообще, есть ощущение, что они — две инкарнации одного и того же человека. Это ведь не случайное совпадение?— Да, все верно. Это история, которую я давно хотел рассказать, но мне не хватало жизненного опыта, не хватало некой отстраненности. Несколько лет я потратил на то, чтобы превратить «Поправки» в роман об Энди Аберанте, — и не смог. Попробовал сделать его главным героем «Свободы» — и снова облажался. Но у меня оставались все эти обрывочные заметки о персонаже по имени Том Аберант — имя Энди в какой-то момент перестало мне нравиться. Среди прочего там был эпизод, буквально несколько страниц от первого лица, где речь шла о бывших супругах, у которых после развода вновь завязался роман. Дело происходит в Нью-Джерси: они идут в лес, занимаются там сексом и всячески друг друга изводят. Но опять же я не понимал, куда двигаться дальше. Вроде как работал в стол. Уже потом, когда я вернулся к нью-джерсийским страницам, они показались мне вполне сложившимися. Именно эта история о запутанном, мучительном браке и стала центром моей новой книги. Думаю, я дорос, дождался момента, когда наконец был готов написать об этом. Удалился на необходимое расстояние, чтобы находить все это по-своему забавным.

— «Безгрешность» — большой, стремительный роман: у читателя нет возможности опомниться, прийти в себя, вообще ни секунды передышки. Это беспощадная и честная книга: местами она ранит, причиняя чуть ли не физическую боль, а местами отталкивает, вызывая почти физиологическое отвращение. Должен признаться, когда я ее дочитал, моим первым желанием было не интервью у вас взять, а хорошенько с вами выпить — желательно в тишине.— (Cмеется.) Я чувствовал, что сбрасываю на читателя бомбу. Мне потребовалось 35 лет писательской работы, прежде чем я смог сочинить эту книгу. Я знал, что пишу жесткую вещь, что рассказываю тревожащую историю — что там, внутри, много тревожащих историй. Одна из причин, почему я сделал роман именно таким, почему обострял сюжет, была в том, что я надеялся максимально вовлечь читателя в происходящее, чтобы он переворачивал страницы. Но, да, я отдавал себе отчет, что, возможно, поступаю жестоко.

— С какой скоростью вы работаете? У вас есть, скажем, дневная норма слов?— Если я четко понимаю, что именно предстоит сделать, то работаю очень быстро. На толстый роман у меня уходит где-то год — и в этом в определенном смысле мое несчастье: пишу семь дней в неделю по тысяче слов в день.

— Без выходных?— В случае с «Безгрешностью», например, я работал каждый день в течение месяца или двух, потом прерывался на неделю-другую, путешествовал. Вообще, когда я работаю, все, чего мне хочется, — это продолжать писать. Книга меня полностью поглощает, она со мной буквально 24 часа в сутки. Я не могу перестать об этом думать, даже сны о ней вижу. И первое, что я делаю, проснувшись утром, — иду и пишу очередную тысячу слов. Но только так я могу оставаться в форме день ото дня, удерживать все это в голове: сюжетную путаницу, прорисовку персонажей. И каждый день со всем этим нужно что-то делать.

— Сколько в итоге времени ушло на «Безгрешность»?— Основную часть я написал за год. Мне достаточно быстро удалось сделать первую главу о жизни Пип в Окленде. Я был страшно рад, еще подумал: «Вот здорово, за год все и закончу». А потом меня как выключило — понял, что увяз, и шесть месяцев вообще ничего не делал. Не мог сосредоточиться, бесконечно долго писал какую-то бессмыслицу, от которой потом был вынужден отказаться. Даже странно: то, что я производил на свет, не имело никакого отношения к опубликованному в итоге роману. Работал на пределе возможностей и при этом ни одну из моих книг я не переписывал столь многократно. В итоге на все ушло где-то два года.

— Мне кажется, «Безгрешность» можно разделить на две абсолютно разные части: первая предшествует главе [le1o9n8a0rd], вторая, собственно, с нее и начинается. В начале — ритмичный, интенсивный сюжет, множество загадок и намеков на невероятную, но вроде как угадываемую развязку; своего рода триллер. В середине все резко меняется, превращается в какую-то эмоциональную мясорубку: семейный триллер на поверку оказывается семейным хоррором. Короче говоря, начинается фирменный франзеновский хардкор, за который многие вас любят — или ненавидят. И уже вот этот все набирающий скорость оползень несет нас к развязке, не имеющей ничего общего с нашими ожиданиями. — Это как раз то, о чем я чуть раньше говорил: мне хотелось написать историю Тома и Анабел. Я понимал, что это очень непростой сюжет, но я изначально выстраивал книгу как своеобразное вместилище для этого ядерного заряда — очень мощного ядерного заряда. Глава [le1o9n8a0rd] написана от первого лица, от лица Тома, и этим полностью отличается от всей остальной книги. Это не просто прямая речь — это история крушения, катастрофы. Скажем, вот есть поезд, за ним вагоны, вся эта махина несется слишком быстро, и вы уже знаете: авария неизбежна. Градус ожидания резко возрастает. Одна из причин, по которой я люблю толстые романы, — это как раз возможность проделывать такие штуки: использовать множество голосов, менять тональность и тембр. И вот уже книга вновь, как скоростной поезд, несет нас к развязке, к финальным главам. То есть для меня роман тоже делится на две части, но скорее разделение проходит между историей Тома и Анабел и остальными главами.

— В «Безгрешности» много перекличек с русской литературой. Здесь даже эпиграф — усеченная цитата той же самой фразы из «Фауста» Гете, которую Булгаков использовал в качестве эпиграфа к «Мастеру и Маргарите».— Подождите — вы серьезно?!

— Ну да.— У меня как-то вылетело из головы, что он использовал ту же цитату. А ведь я люблю… да я просто обожаю эту книгу и вроде бы неплохо в ней ориентируюсь. Но эпиграф — если я когда-то его помнил, то, получается, забыл напрочь.

— Коллизии «Безгрешности» местами очень напоминают ситуации из произведений Достоевского и опять же Булгакова. В «Свободе», вашем предыдущем романе, было множество отсылок к Толстому. Создается ощущение, что русская литература влияет на вас все сильнее. — Знаете, если бы мне предложили выучить один язык на выбор, но при этом освоить его мгновенно, как по волшебству — что-нибудь вроде: «Загадай желание, и оно исполнится», — я бы выбрал русский, чтобы читать Толстого, Достоевского, Чехова и Тургенева в оригинале. Это величайшая литература, эталон художественной прозы, да и драматургии, наверное. Может быть, и поэзии — здесь не берусь утверждать просто потому, что знаю ее недостаточно хорошо. То, как раскрылся русский роман в XIX и в начале ХХ века… понимаете, русские писатели будто бы сумели воспользоваться абсолютно всеми возможностями, которые им были даны. После всего, что сделал Гоголь, практически тут же и почти одновременно появляются Толстой и Достоевский — как такое вообще возможно? Оба гиганты, оба разные абсолютно, оба сочиняют лучшие романы из когда-либо написанных. А потом приходит Чехов — и такой: «Чем бы мне здесь тоже заняться?» — и становится величайшим драматургом и создает высшие образцы рассказа… Русская литература — это самая прекрасная вещь на свете.

— Кстати говоря, в России многие читатели делятся на два враждующих лагеря: первые любят Толстого, вторые — Достоевского. Возможно, это несколько надуманная, скорее даже анекдотическая ситуация, но и доля правды в этом противопоставлении есть.— Да, Набоков, как известно, был предан Толстому и терпеть не мог Достоевского. Это еще одна причина, по которой я хотел бы выучить русский. Ведь Набоков не любил Достоевского потому что… ну вот русский потому что! И при этом восхищался языком Толстого. У нас же все это издается в таких вполне себе гладких переводах, и я не улавливаю нюансов. Но зато могу себе позволить не занимать чью-то сторону. В Соединенных Штатах сложилась в чем-то похожая ситуация, не такая, возможно, острая — не тот масштаб, — и тем не менее: ты либо «за Хемингуэя», либо «за Фолкнера». Те, кому нравится первый, почти не читают второго — ну и наоборот. Притом что я, например, в равной степени ценю Толстого и Достоевского, я полностью на стороне Фолкнера и категорически против Хемингуэя.

— В трех последних романах вы уделяете неизменно пристальное внимание всегда непростым — где параллельно существуют любовь и ненависть — взаимоотношениям детей и родителей. Слово «ненависть» для меня в данном случае ключевое: у вас оно чаще всего возникает применительно к матерям. Например, в «Свободе» есть сцена, где персонаж по имени Джоуи плачет от ненависти к собственной матери. Инид, мать семейства из «Поправок», в определенный момент ненавидят вообще все, включая читателя. В «Безгрешности» слово «ненависть» в отношении матерей встречается особенно часто. К отцам же вы, как правило, более лояльны. Почему в ваших романах в первую очередь достается именно матерям?— Мне неловко в этом признаваться, но у меня самого были достаточно непростые отношения с матерью. Даже в последние годы ее жизни и, что гораздо хуже, какое-то время после ее смерти я так и не мог осознать, как много она для меня значила. Я слишком поздно научился безоговорочно ее любить и восхищаться ею. И теперь чувствую, что должен уделять подобным вещам больше внимания. Смотрите, в «Поправках» последнее слово остается за Инид. Она меняется сильнее, чем любой другой персонаж в этой книге. Патти, главная героиня «Свободы», наделена немалым даром любви и сострадания, пусть даже собственные дети не всегда ее понимают. «Безгрешность» и вовсе книга о матерях. У Пип здесь как раз противоположная проблема: она слишком сильно любит свою мать. Другое дело, что ее мать в некотором смысле перестаралась, она вообще по-своему безумна, но между ними бесконечная, всепоглощающая любовь. Похожая ситуация у Тома: в какой-то момент ему приходится выбирать между матерью и девушкой и, подобно многим молодым людям, он выбирает девушку. Еще есть мать Андреаса, и тут я, согласен, несколько сгустил краски: хотя в данном случае я попытался допустить мысль, что она не сделала ничего плохого, что она заложница неких обстоятельств — кто его знает, вдруг все могло сложиться иначе. Но, тем не менее, невозможно представить, что она была хорошей матерью. Поэтому ненависть Андреаса не так уж абсурдна: у него есть причины ее ненавидеть. То есть, да, все матери в книге по-своему ужасны. А что до того, почему я на этом зациклен… (Смеется.) Знаете, я не биограф Джонатана Франзена, так что не мне об этом судить.