Интерпретация и Эротика искусства
Наиболее известная работа Сюзен Зонтаг в русскоязычном культурном пространстве — её статья «ПРОТИВ ИНТЕРПРЕТАЦИИ», которая была в начале 90-х опубликована в «Иностранной литературе» и многих (в том числе и вашего покорного слугу) заставила задуматься над целым рядом вопросов, связанных с истолкованием произведений искусства.
Что такое интерпретация? Это в переводе с латыни «разъяснение», «истолкование». Это толкование, трактовка, раскрытие смысла.
Зонтаг противопоставляет начальный опыт искусства, начальной теории его истолкования.
Начальный опыт искусства был, вероятно, колдовским, магическим. Искусство использовалось в ритуальных целях. На стене пещеры рисовали животное, а потом заклиная поражали его, чтоб также поражать в действительности, выйдя из пещеры. Искусство было нужно для заклинания. Таковы были первые песни, первые рисунки, первые танцы. Искусство было нужно для того, чтобы преуспеть в действительности. Изменить её.
А вот начальная теория искусства возникла много-много позже. Созданная греческими философами, она утверждала, что искусство — мимезис — в переводе: подобие, воспроизведение, подражание. Теория Мимезиса рассматривает искусство как подражание действительности.
Выдвинул её Платон, который требовал, чтобы искусство оправдало свое существование, твердо зная, что ценность искусства сомнительна.
Для Платона сама действительность — подражание, сами предметы в ней, обычные материальные вещи — объекты миметические, подобия трансцендентных форм.
Существуют идеальные формы. А обычная материальная кровать — подражание идее кровати. И как всякое подражание — оно несовершенно. Искусство же подражание подражанию.
Самое лучшее изображение кровати будет всего лишь “подобием подобия”. Искусство для Платона и не слишком полезно (на изображении кровати не выспишься) и, в строгом смысле, не истинно.
Платон считал, что подражание составляет основу всякого творчества. Поэзия, например, может подражать истине и благу. Однако обычно искусства ограничиваются подражанием предметам или явлениям материального мира, и в этом Платон усматривал их ограниченность и несовершенство, ибо сами предметы видимого мира он понимал лишь как слабые «тени» (или подражания) умонепостигаемого мира идей.
Ученик Платона, который решил, что «Платон — друг, но истина — дороже», скорректировал его теории и в отношении Мимезиса. Его теориия Мимезиса как воспроизведения действительности, в общем, не противоречат мысли Платона о том, что все искусство — изощренный обман чувств, то есть ложь. Но он оспаривает идею Платона о бесполезности искусства. Ложь ли, нет ли, искусство, по Аристотелю, обладает определенной ценностью, ибо оно — вид терапии. Искусство все же полезно, доказывает Аристотель, — полезно медицински, поскольку возбуждает и очищает опасные чувства.
У Аристотеля возникла теория Катарсиса — очищения через искусство, через узнавание и сопереживание, через эмоции, которые дарит произведение искусства. Аристотель говорил про приобретение знания и возбуждение чувства удовольствия от воспроизведения, созерцания и познавания предмета
В дальнейшем, по сути, все западное понимание искусства и размышления о нем оставались в границах греческой теории искусства как мимезиса. Именно благодаря этой теории искусство как таковое, — если отвлечься от конкретных произведений — становится проблематичным, нуждается в защите.
Защита же и порождает странное представление, согласно которому то, что мы привыкли называть “формой”, отделено от того, что мы привыкли называть “содержанием”; еще один благонамеренный шаг — и вот уже содержание существенно, а форма второстепенна. «Главное же — содержание» - как учили нас многократно.
Даже в наше время, когда большинство художников и критиков отказались от теории искусства как отображения внешней действительности ради теории искусства как субъективного выражения, стержневая мысль миметической теории сохранилась. Возьмем мы за модель художественного произведения картину (искусство как картина действительности) или высказывание (искусство как высказывание художника), все равно первым идет содержание. Содержание, может быть, изменилось. Может быть, теперь оно менее фигуративно, его реалистичность менее очевидна. Но по-прежнему предполагается, что произведение искусства есть его содержание.
Или, как формулируют у нас сегодня, произведение искусства по определению что-то говорит. (Умберто Эко своим романом говорит вот что. Пикассо хочет сказать вот что. Тарантино своим фильмом пытался сказать вот что. и т. д., и т. д.)
Акцент на содержании порождает упор на интерпретацию — истолкование того, что хотел (или якобы хотел) сказать художник.
Или того, что смог понять (вытащить из произведения) воспринимающий.
Интерпретацию Зонтаг понимает в самом широком смысле, в том смысле, какой придавал ей Ницше, заметивший (справедливо): “Нет фактов, есть только интерпретации”.
Задача интерпретации, по сути, — перевод. Интерпретатор говорит: смотрите, разве не понятно, что Х — это на самом деле А (или обозначает А)? Что Y на самом деле — В? Z — С?
Мы слушаем интерпретатора и соглашаемся с его логикой.
Интерпретация в форме Герменевтики возникла в поздней античности, когда мифология стала слабеть, когда сила мифа и вера в миф были разрушены “реалистическим” взглядом на мир, возникшим благодаря тогдашнему научному просвещению.
И люди стали задавать вопросы об уместности религиозных символов. Тогда исходные античные тексты в их изначальной форме стали неприемлемыми. Чтобы примирить древние тексты с “современными” требованиями, на помощь призвали интерпретацию. Так стоики, в соответствии со своими представлениями о том, что боги должны быть моральны, перевели грубые черты гомерова Зевса и его буйного клана в план аллегории. На самом деле, объяснили они, под связью Зевса с Лето Гомер подразумевал союз между силой и мудростью.
Подобным же образом Филон Александрийский истолковал исторические сказания Библии как духовные парадигмы. Исход из Египта, сорокалетние скитания в пустыне, приход на обетованную землю, утверждал Филон, — это аллегория освобождения, страданий и спасения человеческой души.
Словом, интерпретация заранее предполагает неувязку между смыслом текста и запросами (позднейшего) читателя. И стремится ее снять. Затруднение состоит в том, что по какой-то причине текст стал неприемлемым, но отказаться от него нельзя. Интерпретация есть радикальная стратегия сохранения старого текста — слишком ценного, чтобы его выбросить, — путем перекройки. Не стирая и не переписывая текст, интерпретатор все же его изменяет. Но не может в этом признаться, Он доказывает, что всего лишь сделал его внятным, раскрыл его подлинный смысл.
Как бы сильно интерпретаторы ни меняли текст — они должны утверждать, что вычитывают смысл — его содержимое.
Самый наглядный и печальный пример: «Песнь Песней» царя Соломона.
«Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина».
Казалось бы чего тут можно еще наитерпритировать.
«Изгиб твоих бедер, как обруч, что сделал искусник. Твой пупок - это круглая чаша, полная шербета. Твои груди, как два олененка, двойня газели. Шея — башня слоновой кости»
Ан нет. Спорили талмудические мудрецы включать ли «Песнь Песней» в Канон Священного Писания. Победила позиция рабби Акивы. Включили. Но истолковали.
Аллегорическая интерпретация утверждает, что в Песни Песней изображена любовь Бога к своему народу. Вот так Он страстно любит.
И как сказал рабби Акива: «Тот, кто распевает Песнь Песней на вечеринках, превращая ее в светскую песню, тому нет доли в грядущем мире» (Санх. 12:10).
Взявшие у евреев главную Книгу христиане истолковали «Песню» по-своему: молодой пастух — Ииисус, возлюбленная — его церковь.
Зонтаг пишет, что в наше время интерпретация стала еще сложнее. Ибо ныне усердный труд интерпретации движим не благоговением перед Текстом (каковое может скрывать под собой агрессию), а уже открытой агрессивностью, явным презрением к видимому. Старая манера интерпретации была настойчивой, но почтительной; над буквальным смыслом надстраивали другой. Новый стиль — раскопка; раскапывая, разрушают, роют “за” текстом, чтобы найти подтекст, который и является истинным.
Так делали фрейдисты, марксисты и пр.
Явное содержание надо прозондировать и отодвинуть — и найти под ним истинный смысл, скрытое содержание.
Понять — значит истолковать. А истолковать — значит переформулировать явление, найти ему эквивалент.
Зонтаг считает, что интерпретация — занятие по большей части реакционное и удушающее.
Больше того. Это месть интеллекта миру. Истолковывать — значит обеднять.
В наши дни интерпретация чаще всего равняется обывательскому нежеланию оставить произведение художника таким, каково оно есть. Желание подменить его чем-то другим. Подлинное искусство обладает способностью беспокоить нас. Сводя произведение к его содержанию, а затем, интерпретируя это последнее, человек произведение укрощает. Интерпретация делает искусство ручным, уютным.
Что же делать? Зонтаг предлагает уделять больше внимания анализу формы. Она хочет больше прозрачности в искусстве и критике. Меньшего поглощения искусства Мыслью или (что еще хуже) искусства Культурой. Большей опоры на «чувственное переживание художественного произведения». По-Зонтаг, нам надо научиться видеть больше, слышать больше, больше чувствовать.
Наша задача — не отыскивать как можно больше содержания в художественной вещи, тем более не выжимать из нее то, чего там нет. Наша задача — поставить содержание на место, чтобы мы вообще могли увидеть вещь.
Посему, согласно Зонтаг, функция критики — показать, что делает произведение искусства таким, каково оно есть, а не объяснить, что оно значит.
Заканчивается статья Зонтаг максимой: «Вместо герменевтики нам нужна эротика искусства».
PS. Н емного из личного опыта.
Мне всегда казалось, что поиск скрытых смыслов — не должен заслонять и отвлекать от смыслов явных.
Есть дурное проявление интеллигентщина, которое лучше всего сформулировал интеллигент Чехов: «Важен не Шекспир, а комментарии к нему».
Я неожиданно обнаружил, что большинство очень образованных и интеллигентных людей, которые в речи ссылаются на «Божественную комедию» Данте — книгу не осилили, не дочитали.Цитатки знают. Могут, иногда сказать, что значат многозначительные образы Данте, а книгу не смогли дочитать. Даже первую (самую популярную) часть про Ад
Во многом потому, что любое издание Данте сопровождается комментариями, которые говорят, что у Данте что значит. И люди лезут в комментарии после каждой строчки. И увязают в них. Или прочтя строку вдруг начинают думать.
Что могу посоветовать тем, кто хочет просто прочесть Данте и сделать мнение. Купите или скачайте аудиокнигу. И слушайте. Читаемый текст не дает вам возможность останавливаться после каждой строки, лезть в комментарии и вдумываться, чтобы это значило.
Я лет пять назад так прослушал дантовский Ад в автобусах. И был поражен этой «эротикой искусства».
Так впечатлился, что сразу же сходу проглотил и «Чистилище» и «Рай» в печатном издании — не оглядываясь на комментарии. А уже потом прочел справочную информацию к местам, которые мне показались невнятными.