Стихи Ивана Васильевича Кашпурова

РОДИНА С этим словом мне всегда рисуется ясень у дощатого крыльца, гуси косолапые на улице и поля без края и конца. Память сердца сберегла мне многое: только гляну мысленно назад – вижу, как орава босоногая мчится в школу через Жуков сад. Вот мальчишкам сливы переспелые ветка, нагибаясь, подает; вот над степью, от полыни белою, солнце недоспавшее встает. Дед Кузьмич с дубинкою кизиловой гонит стадо к Михневой горе, а в яру, заросшем девясилами, я смотрю картинки в букваре. Сенокос, костер, толкуют бороды, кони щиплют сладкую траву, - это все мне памятно и дорого, это все я родиной зову. С этим словом мне всегда рисуется ясень у дощатого крыльца, палисадник, дремлющая улица и поля без края и конца.

ПОЮЩАЯ СТЕПЬ Вы были в осенней степи или не были, когда, журавлей провожая в полет, равнина ли щедрая, доброе небо ли и грустно, и радостно вслед им поет? А это все так начинается: медленно холодная тень заогнится вдали, и солнце тяжелое, иссиня-медное встает из-за дымного края земли. Потом просыпается ветер и с нежностью туманы разносит по мрачным ярам. Над степью, пронизанной солнцем и свежестью, он дует напористо, молод и прям. На сивых буграх, словно скрипки, неистово выводят осенний мотив ковыли. С высокого звука до самого низкого печаль в поднебесье несут журавли. Но вот сковородник серебряным голосом лишь вступит за флейтой полыни, и вдруг – вся древняя степь, вся – курганная, голая – былинкой любой отзовется вокруг. Тут звуки слоятся, дробятся, сплетаются в какой-то языческий утренний гимн. Мне кажется, звезды над степью слетаются, чтоб вторить взволнованным ритмам земным. Тут ветер каспийский в осенние месяцы на крыльях широких – и крепок, и смел – десятой симфонией радости мечется, которой Бетховен создать не успел. …Я травы певучие бережно трогаю. Они для меня – словно воздух и хлеб. а вы потеряли, друзья мои, многое, ни разу не слушав поющую степь.

СТАВРОПОЛЬЕ Я видел Ставрополье на картинах, в окно вагона, через дым костров… Лежит оно в равнинах и горбинах, лежит на стыке четырех ветров. Здесь голубые облака гороха и голубой полыни облака, и за людьми на динамитный грохот, в степную марь, торопится река. Здесь мериносы моют ноги в росах, метелки проса – словно бьют ключи, и от зари расходятся прокосы, широкие, прямые, как лучи… Поля вплотную подступили к селам. Из сел, в разведку выслав тополя, сады выходят воинством веселым и смело наступают на поля. Ах, Ставрополье, синий край России, ты – песня эскадронная отцов. Меня сады, поля твои растили под птичий грай и перезвон овсов. Мне открывали даль твою рассветы, а стрепеты – немятую траву… Куда б меня не заманили ветры – тебя от сердца я не оторву.

НИКТО НЕ ЗНАЕТ Никто не знает, что я ранен,- работой боль свою глушу. Я только с виду горожанин и эту видимость ношу. Я помню сто степных дорожек и свист косы, и пот с лица, и это все меня тревожит, болит и ноет без конца. Привычен к лифту в доме нашем, хожу по скверам, площадям. А сердцем рвусь в просторы пашен да к ветроногим лошадям. Не знаю, что мне жизнь подскажет, как помирю себя с собой? Мне в городской квартире даже перепелиный слышен бой.

НАС ОБОЛЬЩАЮТ СТО ДОРОГ Едва прорезался басок, заметил я: наш домик – низок, а небосвод над ним – высок, и мимо окон – шлях, как вызов, как искушение, что мне судьба послала ненароком, и я родительским порогом стал тяготиться по весне. Куда он вел, старинный шлях, в какие дни, в какие дали? На речке гуси гоготали, урчали тракторы в полях. Но это было и вчера, и год назад, и два, и боле, все те же хаты, речка, поле, а дальше – Лысая гора. Что за горою – я не знал. И мысли буйно рисовали, как луч, прямые магистрали и синий, в мареве, вокзал. Там – пульс, там – бег, там жизнь была. Здесь – прозябание сплошное. И я с котомкой за спиною ушел однажды из села. Меня тепло встречал рассвет, толпой цветы сбегали с горки. И долго мать в печали горькой с крыльца глядела мне вослед. И, словно пальцы рук, легли пути-дороги врастопырку, и кобылицей ветер фыркал, и нес меня на край земли. Тогда не думал я о том, что просто кинуть дом свой белый, но что вернуться в этот дом – порою жизни мало целой. Прости, родительский порог, не знал я, зелен, как травинка, что обольщают сто дорог, а возвращает лишь тропинка.

Я ВЕРНУСЬ Отпечалятся трубы, привыкшие к горю, и нетвердой походкой уйдут трубачи. Над могилой моей холмик вырастет вскоре, и взгрустнет в изголовье побег алычи. В повседневных заботах утешатся дома и начнут привыкать к слову жесткому – был. В это время вернусь я не грохотом грома, - песней трав, что когда-то сложил и забыл… Я любил мою землю любовью звериной, и она отвечала взаимностью мне; и найдется строка, что другие отринув, прозвенит в молодых ковылях по весне. Прозвенит по степям предкавказским России, что иду я лощиной, сбивая репье, что роса холодит мои ноги босые, как в далекое сирое детство мое… Вон горошек цветет, а вот – солнечный лютик, и спокойное небо над миром над всем… Отдохните от слез, мои близкие люди, - я вернусь к вам, вернусь не на срок – насовсем.