Елена Яковлева: «Я надеялась, что мой уход воспримут спокойно»

«Со стороны театра обида на меня была большой. У меня просто волосы дыбом вставали, когда я читала некоторые вещи. Думала: ну это уже совсем не по-товарищески, не по-человечески», — поделилась Елена Яковлева с Екатериной Рождественской…

Екатерина: Лен, прошло уже почти два года с тех пор, как вы ушли из «Современника», а объяснений с вашей стороны все нет. Так что все-таки случилось?

Елена: Решение вызревало у меня давно. С сорока до пятидесяти лет, то есть в хорошем актерском возрасте, когда еще есть силы, я получила только одну новую роль — в спектакле «Пять вечеров».

Единственную за десять лет! Получается, что девять лет я играла только старые, привычные роли: Варю в «Вишневом саде», Элизу Дуллитл в «Пигмалионе», а ведь они обе — совсем девочки! В моем возрасте уже как-то стыдно выбегать на сцену девочкой. А ролей, которые бы соответствовали моему возрасту, опыту, все не было и не было. И вот мне стало казаться, что я вообще зря живу… Конечно, я понимала, что работаю в коллективе, что в театре не только обо мне должны думать. И все-таки тяжело ощущать себя каким-то роботом, вся жизнь которого запрограммирована и нового в ней уже ничего не будет. Ну и последней капелькой, которая переполняет стакан, стало обнародование планов театра на следующий сезон. Я в очередной раз обнаружила, что меня там нет…

Екатерина: А вы не жаловались Волчек, что хочется чего-то нового?

Просто сидели и ждали?

Елена: Именно так, я сидела и ждала. Наверное, надо было пойти. Но я не знала, как ей объяснить… Ведь даже нельзя сказать, что мне вообще ничего нового не предлагалось. Время от времени возникали какие-то предложения, но слишком незначительные, на которые невозможно согласиться после моих ролей в «Играем. Шиллера!», «Пигмалионе», «Пяти вечерах»! В общем, я отказывалась, и у меня уже стало складываться впечатление, что всякую мелочь мне предлагают чисто формально, чтобы хоть что-то предложить… И тут вдруг Галина Борисовна звонит мне сама и весьма интригующим тоном сообщает: «Лена, я тебе дам один роман почитать…»

И передает книгу Зингера «Враги. История любви». Из чего я заключаю, что «Современник» будет это ставить и что мне предлагается долгожданная, большая, новая роль. «Здорово!» — думаю я. И, как всякая актриса, которой дали читать роман или пьесу, мысленно выбираю для себя персонажа. Пока читала, успела прожить со «своей» героиней целую жизнь! Все лето я выписывала из книги какие-то нюансы, детали, важные реплики… И тут выясняется, что обо мне в этой роли вовсе не мечтают. Возможно, мои ожидания и представления были ошибочными — я с этим не спорю. Ведь мне же изначально не сказали, что за роль мне предлагается, а в романе три женских линии. Но все-таки трудно на моем месте не почувствовать разочарования и обиды. И тут, как на грех, я узнаю, что меня переводят на третью роль!

Потому что Марина Мстиславовна (Неелова. — Прим. ред.), оказывается, от нее отказалась и играть некому. И вот я думаю: «Я что, такая грандиозная актриса, что могу вообще любую роль сыграть?» Конечно, кроме той, о которой я мечтала… И тут в душе моей нарастает… Даже не знаю что…

Елена: Можно и так сказать. Взыграли мои актерские да и чисто человеческие амбиции. Было обидно: почему меня швыряют с одной роли на другую? В этот момент мне уж точно надо было идти к Галине Борисовне и разговаривать. Но я не пошла. Ну, может быть, потому, что меня туда не звали. А может, мне просто разума на это не хватило. Вот ведь правильно говорят: никогда ни на что не обижайся! Немножко обидишься — и обида не позволит тебе действовать рационально.

Кстати, сейчас Галина Борисовна говорит, что это все не так было. Видимо, у каждого своя правда. И разобраться, кто на кого и за что обиделся, теперь уже не представляется возможным. Тем более что информация в обе стороны проходила через чьи-то третьи и четвертые уста и уши. Наверное, кто-то что-то сказал, какими-то все это сопровождалось слухами, преувеличениями, наговорами… Я сама до конца не понимаю, что и как случилось, ясно только, что тут — стечение обстоятельств. Но мое положение и самочувствие в театре вдруг конкретно поменялось. И тогда давно зародившееся желание уйти созрело окончательно. Хотя для Галины Борисовны оно, видимо, стало полной неожиданностью…

Екатерина: И как все произошло? Как вы писали заявление об уходе, как его отдавали?

Елена: Просто в какой-то момент пришла в театр и написала. Помню, вот-вот должен был начаться спектакль, и на административном этаже уже не было никого, кроме заведующей труппой Валентины Яковлевны. Вот ей я и отдала свое заявление. Теперь Галина Борисовна рассказывает, что я «швырнула» заявление об уходе. Но, ей-богу, ничего я не швыряла! Помню, Валентина Яковлевна мне говорит: «Лена, ты что? Ни в коем случае я не передам твое заявление «туда». А я ей в ответ: «Ну как не передадите? Валентина Яковлевна, надо передать. » А когда меня по этому поводу вызвал директор, я обещала: «Сколько надо доиграть спектаклей — доиграю, театр подводить не хочу. Просто этим заявлением я ставлю вас в известность, что нужно готовиться как-то обходиться без меня». С тех пор прошло довольно много времени, прежде чем наконец состоялся наш разговор с Волчек.

Галина Борисовна пыталась меня увещевать: мол, ну как же ты можешь, смотри, как ты много работаешь, — и тому подобное. Но когда я ей предложила вариант, чтобы меня вызывали на разовые представления, Галина Борисовна не согласилась: мол, если разрешить это Яковлевой, то завтра на столе худрука будет сотня точно таких же заявлений об уходе. Странно, но о спектакле «Враги. История любви» мы с ней так и не заговорили… Недомолвки между нами остались.

Екатерина: И все-таки уйти из театра — это очень серьезный шаг. Наверное, почти как уйти из семьи…

Елена: Ну да, театр — это такой крепкий тыл. Пока ты числишься в театре, никто не скажет, что ты безработная. И вдруг я лишилась этого тыла… Конечно, мне жалко, что так произошло. Хотелось бы до старости прожить в «Современнике» счастливой актрисой.

Но не случилось — значит, не случилось. Если честно, я очень боялась открытия сезона. Ведь летом у меня много съемок, много работы, как-то не до переживаний. А осенью могли и нахлынуть. И вот однажды я еду по улице и вижу афишу: такого-то сентября открытие сезона театра «Современник». И ловлю себя на мысли, что — надо же — ничего даже не екнуло внутри.

Екатерина: А у Валеры (муж Яковлевой Валерий Шальных до недавних пор тоже работал в «Современнике», но уволился вслед за женой. — Прим. ред.) не было возможности остаться в театре?

Елена: Вообще-то сначала я не думала о том, что ему тоже придется уйти. Надеялась, что все пройдет намного спокойнее, чем получилось на самом деле.

Думаю, он мог бы остаться, но его бы там затюкали. Ведь со стороны театра обида на меня была большой, и она постоянно просачивалась то в средства массовой информации, то в Интернет. У меня просто волосы дыбом вставали, когда я читала некоторые вещи. Думала: «Ну это уже нехорошо, совсем не по-товарищески, не по-человечески…»

Екатерина: А вы доиграли все спектакли, которые обещали?

Елена: Нет, потому что случилась совершенно непредвиденная вещь. Тут уж мне не о театре нужно было думать, а о том, чтобы вообще не остаться инвалидом. Я очень неудачно упала во время спектакля «Пигмалион».

Екатерина: Где там можно упасть?

Елена: В самом конце спектакля, перед последним диалогом с Хиггинсом я со сцены выпала за кулисы. Просто на кулисе оказалась дырка, и моя нога в эту дырку попала. Надо же! Семнадцать лет я эту сцену играла, в одном и том же месте проходила — и ничего. А тут зацепилась да и грохнулась! Плашмя! А за сценой, как назло, забыли закрыть ватным одеялом лебедку — обычно ее укутывают, чтобы никто из артистов не ударился. Вот к ручкам этой лебедки я грудью и приложилась… Даже не помню, кто мне помог подняться, — у меня был настоящий болевой шок. Ни вздохнуть, ни выдохнуть. Но как балерину с переломанными ногами что-то заставляет дотанцовывать спектакль до конца, так и я в панике доползаю до гримерок, думая только о том, что мне нужно срочно переодеться и через пару минут выйти на сцену. При этом у меня было такое ощущение, что по всему телу кровоизлияние — так все жгло.

Помню, на сцене я то и дело поглядывала на свою кофточку — не проступила ли кровь? Нет, ничего наружу не выливалось, слава богу. Ну а совсем под конец меня, как показалось, отпустило. Чувствую, дышать вроде могу, значит — ребра не переломаны. Я обрадовалась и решила не ехать после спектакля в травмпункт. Думала: посплю и все пройдет. Но утром встала с огромными «баклажанами» на груди. Пришлось все-таки обращаться к врачам. Они меня осмотрели и говорят: «Раз ребра не поломаны — само заживет, это просто ушиб». И вот я живу с этим ушибом, играю спектакли и жду, когда само заживет. А мне все хуже и хуже становится. И в один прекрасный вечер я на поклонах не смогла цветы взять, потому что рука отказалась шевелиться. Шепчу своим партнерам: «Возьмите», — а они не понимают, отказываются. И вот после этого случая я побежала в ближайшую больницу.