Денис Ларионов. ПРОТЯЖЁННАЯ СИЛА ПРИКОСНОВЕНИЯ

Свалявшись в ничьей земле перекрестка, обжигает несложные связки: мертвое секреторное море — колото-резаный рот.

Стыкующий эти слова.

Под затылочным потолком.

Гул, заражающий полдень, отодвинут в рутинный ряд.

На обочину, через колено. «Непонятно зачем» пережевывая жесткокрылый день, сшитый неловким дыханием: вот же, да нет.

В противоположном рукаве подземного перехода — перемещая окаменевший багет. Скрадывая фрагменты. Слабыми пальцами. Целыми днями.

«Почему бы и нет» среди иглистых местоимений, отправляющих платеж. Вернее, теряющих воздух на выходе, зорин или Eau De Lacoste L.12.12 Rouge?

«Дыши ртом» по рваному контуру - на острие инцидента, скользнувшего за

радужки: жертва плохой истории промерзает насквозь и, голая шерстяная жизнь,

утром сюда не вернется.

Протяженная сила прикосновения: пленка воздушной разметки, как и случайный вопрос.

Дальше кожи — кротовые норы, подгнивший язык, вперед забегающий.

Перемещающий «скажи что-нибудь» по щелочной траектории.

Мускульный пассат обтекает костный бисквит, кровоточащий голимой грёзой: вплавлена в тело любовь, давит ладонью на бруст.

«Лишь призраки» смерзшиеся в фотографию. В грядущий вывих.

В долине номинатива регистрирую новый аккаунт, но никнейм предпочитаю сфальсифицировать. Исключительно (в переносице мифа, в субфебрильной скуке) не hyperion.

Темнеющий воздух, опрокинутый в горло, взбившее множество быстротвердеющих слов. Оказались разделены — биение речевой мышцы, подсвеченной изнутри. В скользкой комнате долговременной памяти, задержавшей не только идею вестибулярной любви, но и быструю смерть в июне 2004 года. Наконец, мы — детали мышечной речи, играющие кислородом во сне.

Вторая волна заключает в объятия — словно в машине, вспыхнувшей от коннотаций. Сведенная в сумму неразложимых перцептов встреча и отступление, затянувшееся из-за отека полудня. На границе третьей декады возвратный ветер перелицовывает опознавательные знаки и они ложатся внахлест, покрывая вплетенные в волосы, в войлок, во флис тела.

Корпус вывернут — потому что предел отодвинут — в объятиях марта за утро, симметрично изглоданное подвешенным, нет, препарированным зрением. Только этого недостаточно. На неровных границах (см.выше) сплетаются труднодоступные модусы своего, твоего, своего твоего и, наконец, дополнительный принцип своего-твоего, существующий в связке, выброшен низкочастотной волной на берег нёба,

патрулируемый машиной глотка.

О чём: всё о том же что значит всё территория тавтологии тело в разрезе шум новой музыки.

Бесконечна дорога из душа видел их мертвыми буквы вырвало теплым бульоном в сквозном перерыве

kief катастрофы в пути под рукой я пассажира равно труп персонажа в пейзаже на самом дне

«Что делал?» «Слушал Клауса Шульце»Слушал излишне, типа все в прошлом.Все тонет в горле.Горло болит.

У внутренней речи

в эпизодической роли:Ура!С переломанной шеей на службе! Впрочем, не без удовольствия Было разбито стекло. «Как? Слоенов?»- Переспрашивает А.Д.

Фатализм тело тонкое рвётся в течении императива салфетку?

Здесь не в пейзаже плавание биографий & междометий домашний взрыв

До крупиц истончённый сложный подрезающий шелестящий жечь предложные падежи

Симультанно размазан Чей механизм ускользает

равно Тело тонкое рвётся в схеме сценария в свете междисциплинарного танго

Где же твой автострах острый плоский пучок путешествия мышечной ткани

или нет вялость апатия или вот так неустойчивость механизм ускользает

Здесь на вершине Чейн-Стокса внутри сухожилия склеить чертёж и забыть до крупиц

Отбываю с вокзала, мне на одежду плывущего, словно опытное ничто: мне не нужна ваша помощь, нет-нет, скорее наоборот.

Сейчас унесут этот мир. Состав по мосту переедет знаменитое место исчезновения.

Здесь, здесь и здесь без свободных частиц я, не-я на тонких резервах тянется восприятие и мечтает исчезнуть.

Сгореть, наконец: пассажир номер десять в открытую воду на полном ходу.

Минус двадцать по вертикали: сжимает, саднит.

Насквозь продувает безальтернативную ночь — кофе кипящего на сетчатку: каким кругом кроветворения ты станешь завтра?

Слоёная ткань фатерлянда, самокритика без вытеснения.

Сюжет сжимается как слизистая жертва в нежной извести контекста.

Теперь здесь агрессивная среда, где

а) осколки роз, подрезанные взрывом климата; б) опыт тока.

Трое на берегу травмы.

Ближе, но и Отходить: сопротивление Материала, звонок N. По ошибке.

Я король статики, Говорит J. в моём сне. Переворачиваюсь, переношу: Я король статики.

Чтобы потом зачеркнуть. Если это неправда. Встретил, но не говорили: Языком не подцепишь шмеля таракана, Заползшего в горлышко.

Три острых звезды В мокром рту.

«Там, где. », но и книгу поцеловал, «рубец на шее» переписал несколько автоматических раз: