Произведение: «Высота востока»: медленное чтение богослужебных текстов Рождества

Зачем покланяться Христу «с высоты востока» и как высоко на восток надо для этого забраться? Сколько было волхвов? А царей Иродов? Что подарили Младенцу Христу пастухи? Кто такая Рахиль и почему она плачет? Что сделал с Ионой морской зверь «кит» и что он этим хотел нам показать?

Церковная служба Христову Рождеству собирает к празднеству все племена и народы всех стран и времен Священной истории. У того, кто не имеет большого опыта богослужебной жизни, но готов внимательно вслушаться в богослужебные тексты этого праздника, может возникнуть масса вопросов. Вместе со священником и филологом Алексеем Агаповым мы совершим краткое путешествие по Рождественской службе, поищем загадки, таящиеся в ее текстах, — и разгадки к ним.

Категории

Группа Вконтакте

Facebook группа

• Слушать
• Смотреть
• Читать

«Высота востока»: медленное чтение богослужебных текстов Рождества

Расшифровка лекции священника Алексея Агапова «"Высота востока": медленное чтение богослужебных текстов Рождества», аудио и видео коей можно найти по адресу https://predanie.ru/agapov-aleksey-svyaschennik/vysota-vostoka-medlennoe-chtenie-bogosluzhebnyh-tekstov-rozhdestva/.

Меня зовут Алексей Агапов. Я священник, протоиерей, настоятель храма Архангела Михаила в городе Жуковском. Я по образованию филолог, и у меня есть любовь – думаю, любовь всех филологов, любовь к пониманию. Вообще, филология – это наука понимания. И для меня важно, и, как для пастыря, понимать тех, кто ищет помощи Церкви, у меня просит помощи, и понимать также службы, которые мы совершаем.

И был такой запрос: Предание обратилось ко мне с просьбой помочь разобраться с текстами службы Рождества Христова. Кто видел на сайте, я сочинил такой завлекательный текст: как забраться на высоту Востока, сколько было волхвов… На самом деле я мог бы там еще больше писать всего разного, потому что Праздник Рождества Христова очень богат событийно. Он весь: может быть целая куча сказок детям на Рождественский праздник, он очень сюжетный. В отличие от Пасхи. На Пасху Христос воскрес. Там единственный сюжет, что мироносицы пошли ко гробу. Ученики сидят все, боятся. Ну что про это в каких-то спектаклях или сказках детских рассказывать? Но вот, жены-мироносицы идут, боятся, идут, приходят, там ангел, камень отвален. И опять: никого нет в гробнице. Чего тут показывать, если никого нет? Чего тут рассказывать? Вот оно такое: Воскресение.

А на Рождество чего только нет! Тут тебе и Ирод, тут тебе и волхвы, тут тебе и пастухи. Тут тебе и звезда и ангелы. Даже такое простое перечисление, и уже наверняка у всех, кто сейчас слушает, уже память Рождества, все в воображении живет, в воспоминаниях. И эта память живет в нас, память о Рождестве Христовом, это один из таких важных, не знаю, как понаучнее выразиться, историко-культурных мифов, создающих нашу с вами духовную реальность.

Что значит, миф? Миф – это не выдумка. Миф – это история, или набор историй, без которых общество, или отдельно взятый человек, член этого общества, просто не мыслит себя. Если я есть, то я где-то есть, в каком-то пространстве, это пространство чем-то насыщено, чем-то заполнено. И мое историческое и культурное пространство насыщено, соответственно, разными историями. Есть свои истории семейные. Бывало же такое, когда хранится память родовая, семейная, о предках, это здорово. Бывает что-нибудь и придумается, если не хочется рассказывать о чем-то детям, говорят: вот, история была такая-то. И это живет в человеке, и в таких случаях семейных, такие истории, когда они приукрашиваются, это выручает человека из затруднительных ситуаций. Потому что мы склонны себя… что-то я пошел в какую-то другую сторону, но неважно, договорю. Мы склонны себя, с этими историями нашими сливать воедино. Поэтому, если у меня с каким-нибудь дедушкой или с прадедушкой что-то было не так, то происходит на автомате ошибочный вывод: я какой-то не такой, я, оказывается, совсем не имею права вообще находиться здесь. А так, рассказал, что мой прадедушка был полярник, он пропал без вести, к примеру. Я говорю воображаемую историю, не свою. И вроде уже «полярник» – звучит, я уже смотрю посмелее вокруг себя. И прадедушка у меня полярник, и я тоже значит, смелый человек. И я уже как бы сам даже начинаю: «Да, я правнук полярника». Все, уже чувствуется. То есть миф оживает, даже такой, видите, даже когда эта история возникает просто из желания спастись, обосновать свое место под солнцем.

Тем более, когда речь идет о таких чудесных событиях, которые имели место в истории, и есть тому масса свидетельств исторических и запротоколированных по летописям. И это чудесная звезда, которая загадка тоже, правда, все равно загадка. И все равно, смотрите, у каждого про звезду история своя. Кто сейчас смотрит онлайн, кто позже будет оффлайн смотреть, подтвердите или опровергните мои слова. Я не хочу, чтобы вы мне на слово верили, просто проверьте. Может быть я не прав. Хорошо, пусть, тогда это моя только версия, но я и не настаиваю на том, что я говорю какую-то окончательную истину.

Но вот звезда. Кто-нибудь из нас видел ее? Вы видели звезду? Вот ту рождественскую звезду, видели вы или нет? Можете вы свидетельствовать: «О! Я видел, я знаю, что это за звезда была! Как она шла». Да или нет?

В детстве казалось, что да.

В детстве казалось, что да, это уже параллельная история, не про звезду, а про детство. А возможно, это третья история. Понимаете, это все – истории, это все ваши размышления о том или о другом. Вы можете просто свидетельствовать. Представляете, вас приглашают в суд, в качестве свидетеля. И говорят: «Скажи, пожалуйста, Иванов Петрову физиономию бил или не бил?». Вы говорите: «Возможно» – «Ну ты видела, ты сказала, что ты видела?» – «Кажется, да» – «Так видела или не видела?» – «Пожалуй» – «У вас нет какого-то свидетеля нормального, чтобы можно было в суде работать дальше?» Понимаете, да? Поэтому вы можете свидетельствовать смело какие-то вещи. Вы видели звезду? Вы можете свидетельствовать: «Я видела рождественскую звезду на небе. За ней шли волхвы». Можете это сказать? Нет, а вы? Решайтесь.

А только что могли?

В детстве могла.

Да, но чем детство отличается? Почему дети, например, невменяемы, если ребенок чего-то соврал по опасному какому-то моменту, говорят: «Ну что вы хотите, это же ребенок». И, опять же, свидетельство ребенка в суде не принимается. Потому что он пока не осознает, о чем он может сказать: «Да, было», он может моментально что-то придумать.

Есть у Тэффи замечательный рассказ про великую вральную силу. Я не помню, как там: «Великая сила земли» называется, по-моему. Это предреволюционный автор, юморист, замечательная женщина, ее очень любил Государь Николай Второй. Она эмигрировала потом за рубеж. Вот у нее есть про «великую вральную силу». Она говорит, такое вдохновение особое есть. Обман, это все такая дьявольщина, это такая скука. А вот «вральная сила», говорит, она прям человек весь аж раздухаряется, такой… Я, говорит, помню, как мне сказали рассказать историю какую-то из своего раннего детства в школе. И она рассказала, как там была собачка. У нее самой была сложнее история, про пожар, что она младенца побежала на пожар, вытащила мужика, оттащила его в лес, всем было очень как-то…. Она почувствовала, что всем было очень стыдно от ее рассказа, и ей самой вдруг стало стыдно, и, говорит, «великая вральная сила» пропала навсегда.

А про другую девочку, она говорит, рассказывала совершенно без запинки, что видела она собачку, и собачка была совсем без ножек, у нее ножки были отрезаны, и когда эта собачка пробегала мимо, девочка всегда так плакала, сокрушенно очень, ей было жалко эту собачку. «А на чем же она бегала?» – «А на палочках» – без паузы отвечала девочка. То есть детские все истории они очень быстро возникают, это понятно.

Но мы сейчас говорим из осознанного состояния своего. Можем мы сказать, что мы были свидетелями этой рождественской звезды в Вифлееме? Можем мы так сказать, будучи честными? Нет. Не можем. Вы все как-то не решаетесь. Не можем. И знаете, это на самом деле очень хорошая новость, потому что это, например, роднит нас даже со святым Иоанном Златоустом. Много есть разницы: во мне и в такой великом святителе. Он подвижник, я – нет. Он великий светильник церковный, я – грешный, непослушный, нерадивый раб Божий. Учусь быть в послушании у Церкви, быть полезным. Учусь. То есть тут мне не сравниться со святителем Иоанном Златоустом. Но то, что Иоанн Златоуст тоже не видел Вифлеемской звезду, это у нас с ним общее. Я не видел, и Иоанн Златоуст тоже не видел. Понимаете, зачем я про все это говорю? На самом деле приходит определенный рубеж безысходности, за которым наступает ощущение свободы.

О какой безысходности я говорю? «Батюшка, объясните, пожалуйста, вот что здесь написано? Вот тут есть непонятное слово» – «Которое?». Понимаете, да? Когда все начинает состоять из малопонятных слов, когда даже все слова понятны, но все равно непонятно, что это в целом значит? Когда понятно все предложение, каждое его составляющее слово, все синтаксические связи в предложении понятны, но все равно непонятно, к чему здесь про это про все? Разрушены логические связи какие-то. В нашем духовном мире, выстроенном в привычной системе, чего-то надломилось, какая-то лампочка перегорела. Не здесь, в нас. И как молодежь говорит: мы перестаем «врубаться», я не знаю, как это точнее сказать. Перестаем «врубаться» То есть более-менее все понятно, и, в общем и целом все понятно. «Рождество Христово Ангел прилетел, он летел по небу, людям песню пел. Вы, люди, ликуйте, все торжествуйте, днесь Христово Рождество». Есть такая песня народная, колядка. И это – понятно. И в принципе, давайте так, по большому счету, положа руку на сердце, именно про это самое вся служба. Не про что другое. Вот это – Рождество Христово, ангел прилетел! Люди ликуйте, Христос родился, Бог воплотился! Правильно же? Все остальное – уже идут детали сюжетные, наложенные на этот стержень, на эту ось сообщения Благой Вести. Для чего я сейчас взял, все так упростил? Именно для того, чтобы можно было, не отчаиваясь, как-то учиться «прорубать» эти культурные пласты дальше. Потому что пока нет этого осознания, здесь не может быть про то, чего я не понимаю, и не знаю. Здесь моя жизнь. Здесь про меня. Если это не имеет ко мне никакого отношения, я посмотрел, изучил, прекрасно, но нет ничего общего. «Батюшка, ну извините, я все понял, а вот это что значит?» – «То-то и то-то» – «А, ну понятно, но все равно…» – Ну хорошо, значит тебе это просто не надо» – «Ну я хочу». А для чего? Хотеть приобщиться к этому можно только по одной причине: мне не все равно. Сердце мое свидетельствует: это каким-то образом касается меня. Глубоко-глубоко здесь. Эта история с историей моей жизни срастается воедино. Если этого нет… ну нет.

Может быть не было-не было, я услышал проповедь, я увидел, храмы восстанавливаются, как было в девяностые годы, я, вот, на заре девяностых собственно крестился. Тоже как-то после тысячелетия Крещения Руси пошел процесс и что-то знакомое, что-то где-то шевельнулось. Какая-то, опять же, не знаю, генетическая память. Или опять же, как святые отцы, кто из них сказал, не помню, боюсь, совру, сейчас скажу Киприан Карфагенский – совру, может это Тертуллиан. Тертуллиан, по-моему, сказал, что душа от рождения христианка. Мне тоже нравится верить, что это так. Да, мне так нравится. Но если придет кто-то сейчас, у нас видите какая ситуация, вокруг живет много людей, представителей очень разных верований, конфессий. Придет и скажет: «Душа от рождения мусульманка». Нет, Тертуллиан сказал: «Душа от рождения христианка». Он скажет: «Ты не понимаешь» – «Ну ладно, не будем спорить, хочешь чаю?». А сам про себя думаю: «Не понимает». И мы так и будем друг с другом чай пить, а сами друг на друга смотреть. Значит, для того, чтобы чай пить вместе нелицемерно, должно быть что-то за пределами этого разделения. Правильно же? Если ничего нет за пределами этого разделения, то: «Спасибо большое, я пойду, чай попью со своими православными. Мне так комфортнее». Он говорит: «Я давно хотел предложить, хочу пойти к мусульманам и с ними попить чай». «Нет, ну как же все-таки надо как-то сесть, давай сядем, и ну как начнем дружиться, давай?» Надо? Надо. «Ну, давай. Даже не знаю. Ты же говоришь, душа от рождения христианка?» – «Конечно христианка» – «Ну ладно, давай попробуем как-нибудь». Это будет ни шатко, ни валко. Все равно, когда наше общение основывается на том, что вносит разделение само, то лучше тогда не общаться. Если общаться все-таки приходится, по работе, по бизнесу, живут на одной лестничной площадке, в одном городе, в одну школу детей водят… Единственный выход; то есть, ходить и лицемерно: «Ой, здрасьте!» А сам про себя фигу в кармане держать, да? «Мы-то знаем, кто из нас прав». Единственный выход не быть лицемером, это найти основание тому, что вы нелицемерно радоваться при встрече другого человека. То есть за пределами этого моего мнения, за пределами моего верования. Должен быть какой-то факт, на который я могу опереться, чтобы подойти и человеку, который верит иначе, Бога представляет себе иначе, жизнь духовную представляет себе иначе, подойти поприветствовать его без задней мысли, не держа фигу в кармане, не держа камень за пазухой. Это важно, правильно? Для этого нужны факты, которые нас объединяют за пределами того, что культурно нас различает, разделяет, это нормально. В конце концов, квартира у тоже у каждого своя. Если мы друзья, это не значит, что мы должны стены проломить и жить одним общим жильем, правильно? Есть культурные границы, есть границы вероучительные, есть границы образа жизни… Все прекрасно, все хорошо. Но должно быть, если мы общаемся, то мы, либо вынуждены общаться, и живем через силу, стиснув зубы, либо мы находим основания, которые нам дарят радость вне зависимости от того, кто и каким образом во что верит. Согласны? Звучит, по-моему, убедительно. Но я сейчас говорю по своему опыту. Я не могу всю жизнь общаться с человеком, стиснув зубы. Либо я перестать должен с ним общаться, просто чтобы себя не разрушать, либо мне нужно попытаться найти основания, но опять же, я могу пытаться со своей стороны, и могу оказаться для него не убедительным. Я попытался, я нашел, знаю, что нас с ним объединяет. Подхожу и говорю: «Здрасьте, так и так, как хорошо… мы все сотворены Богом. Как бы ты Его не понимал, как бы я Его не понимал, мы все сотворены Богом. Мы все – часть этого Божьего мира, как здорово!». А тот говорит… И нечего не говорит» Ну так, значит так. Главное, мне со своей стороны, опять же, если мы все в одном Божьем мире живем и нас всех такими создал Бог, то и такими молчунами тоже мы живем по воле Божией здесь. Если человек насупился в ответ на приветствие, значит так надо. Значит нужно тоже оставить человека в покое в его праве так быть.

Это я пока еще не говорю о Рождестве, это еще пока не медленное чтение текстов. Но Рождество наполнено историями. Вот почему я про это сейчас заговорил. За всем этим важно найти какой-то великий факт. Все-таки Рождество Христово – это великий праздник. Ну да, это один из двунадесятых праздников. Он не самый древний все-таки праздник, конечно, Воскресение Христово. Конечно Сошествие Святого Духа на апостолов. Но следом дальше уже вскоре идет и Рождество.

Есть какие-то факты, сопутствующие Рождеству. Как слуги окружают царя свитой, так есть какие-то факты, окружающие этот праздник, факты нашей с вами жизни. Почему это важно? Чтобы это не было просто перечислением фактов: Христос родился в таком-то году, вот его Мать Мария, мнимый отец – Иосиф, Обручник, его называют. Он родился в Вифлееме, многие думали так-то и так-то, родился он в вертепе. Представляете, родился в вертепе! Это так важно, мы всем этим дорожим. Почему? Это культурный факт, это – факт нашей жизни культурной, это то, чего мы с детства читали, или читали нашим детям. Это – те вертепы, которые мы украшаем. Понимаете, это то, что мы начинаем любить, что становится фактом нашей жизни, ежегодного воспоминания. Поэтому мы это любим, а не из-за той идеи, которая, да, действительно, это красивая идея, ну и она как бы действительно в моем представлении, в моем понимании, я верю, что Бог действительно такой, что истина не в помпезности, не в какой-то великой гордыне, не во властности, не в давлении агрессивном на людей, хотя Он великий Бог, Он может прийти так ладошкой по столу постучать, весь мир содрогнется, и все придут, прибегут, скажут: «Все, поклоняемся Тебе, только не убивай, только не мучай». Но Премудрости в этом нет. В этом наше безумие человеческое. Наша отлученность от Бога может представлять силу в таком. А сила Божия проявляется тихо, втайне, в вертепе, в глубочайшем смирении. Это – духовный факт, что смирение – это великая сила. Непобедимая сила! Невозможно уничтожить исчезающее малое смирение! Ничего с ним не сделаешь. И в этом смирении рождается Христос в вертепе. Это очень здорово, это прекрасно. Прекрасный факт.

Но для меня важно найти, как он соприкасается со мной. Неужели я так исчезающе смиренно мал? Нет. Поэтому, если говорить только о мире идей, вот я приду к школьникам и скажу: «Скоро Рождество. Христос родился в вертепе, и представляете, в маленьком вертепе, его положили на соломе. Представляете, вы дома спите на кроватях, а Он – на соломе, маленький лежал Младенец». И слушают, например, старшеклассники эту историю: «Ну и что? Нет, ну пожалуйста, конечно, может быть. Ну и что? Ну и что? То есть на что ты батюшка, намекаешь? Что нам надо тоже на соломе спать?» Нет, не на соломе. Это антисанитария какая-то, воспитанные, опять же боязливыми родителями, подростки уже про это тоже могут начать думать. «На соломе? Тут рядом животные домашние. К чему этот миф может нас научить, или к чему призвать?». Пока ответа на этот вопрос нет. Мы можем, конечно, настаивать, чтобы подрастающее поколение, или чтобы люди, пришедшие в Церковь, уверовали в ценность этой истории: что именно в вертепе. Мы можем на этом настаивать, а они могут так не понять. Если для моих детей важны отношения со мной, они скажут: «Не, пап, все понятно. В вертепе, хорошо-хорошо, пап, мы любим тебя, в вертепе, значит в вертепе. Важно, значит правда важно. Для меня правда, важно». Но если они меня в первый раз видят, они так и останутся сидеть вот так. «Представляете, в вертепе!» Еще недавно для нас это было немыслимо, но сейчас это так. Мы говорим: «Что случилось с детьми? Они какие-то как инопланетяне, с ними все не то происходит!». Правильно, потому что все истории нуждаются в новом подтверждении своей жизни. Они по-прежнему должны быть живы, а живы, это значит, они проявляются каким-то образом в моей жизни. И для меня история с вертепом проявляется в моей жизни как? Это прекрасно: украшать вертеп к Рождеству. Это прекрасно: иконку ли поставить, или бывает, знаете, куколки – святое семейство, волы, овечки, пастушки идут, звездочка стоит на палочке. Это важно. Потому что это – то о чем вы сказали: «В детстве мне казалось, что я могу сказать и то и то». Ощущение реальности случившегося. В детстве оно воссоздается через истории. Сейчас, во взрослом возрасте, одних историй категорически недостаточно. Категорически. Их хватает только для того, чтобы впасть в детство. Если впасть в детство, то да.

«Вот, пришел Господь Спаситель, и теперь мне все возможно» – «Ну хорошо, докажи, что тебе все возможно» – «Вот, пожалуйста, какой этаж? Третий? Вот я сейчас вышагну оттуда». Ну не сработает же, правда? Это означает, что Бога нет? Конечно, это не означает, что Бога нет. Это означает, что человек поверил просто в сказку свою, не попытавшись выяснить, как вера в Бога как доверие к Богу может по-настоящему изменить мою собственную жизнь, вот эту самую, не сказочную, не в представлениях, не в историях. Ни как это помогало тьмам святых в прошлом. Я верю, что все эти истории о святых, они все есть. Но это опять про истории. Понимаете, почему я про это говорю? Что сейчас наступает такое время, когда ко мне, к другим священникам, к родителям православным, дети где угодно, где человек говорит о вере, может подойти любой человек, что называется «только что с мороза» и задать ему какие-то вопросы, на которые у меня будет единственный ответ: «В голове не укладывается, как вообще можно такие вопросы задавать? Как не стыдно?» А ему не стыдно. Он «только что с мороза», он не понимает, а почему стыдно, он задал нормальный вопрос, не хуже других. Ну хорошо, и что тогда, и что из этого? Как что из этого? Это все еще не про тексты.

Давайте, у нас остался часок, попробуем все-таки про тексты. Значит, это чтобы не страшно было к текстам приступать. Потому что это все – Священная История. Это важно для меня, я это люблю. Я через это приобщился к вере, я прирос к этому, для меня эти священные истории Евангельские сюжеты, Евангельские истории стали грудным молоком духовным для вхождения в церковную жизнь. Получение этого духовного опыта общения с Богом. Но не у всех бывает так. И в истории, опять же, если обращаться к историям, у святых, у всех так бывало? Нет, конечно. Тьмы есть святых, которые впервые услышали о Христе от мучеников, которых звери дикие, перед тем, как их разодрать, за три минуты, мученики выкрикнули что-то о Христе. И человек услышал, и говорит: «Я тоже христианин!». Он Евангелия не читал, он не слышал, что Христос родился в вертепе, он ничего не знает о Приснодевстве Богородицы, он ничего не знает о Вифлееме или Назарете, где Он там родился. Он только видит, что этот человек – свидетель истины. И что он только что на глазах у всех победил свою собственную смерть. Доказал, что страха смерти нет. То есть это только что на моих глазах произошла победа всей моей жизни. Это – победа над всем тем, что я считал было ценным, оно все гроша ломаного не стоит, пока я смерти боюсь. И эта победа может стать победой в моей жизни. Если я приму это свидетельство, как свидетельство для меня и передо мной. Я поверю в ту истину, которая только что была засвидетельствована. Все. Никакие истории здесь не нужны. И потом уже, делает шаг, скажем, святой мученик Вонифатий делает шаг, он замучен, и про него уже дальше складывается история, как было такое: как он увидел свидетельство – кровь мученическую проливаемую, он вдохновился, он оставил разом все свои мечтания о пороках, все, что его связывало и не пускало к свободе во Христе, и сделал шаг и сам стал мучеником. И сейчас мы читаем опять историю про него. Но очень важно осознать, не может вся духовная жизнь превратиться в набор историй, какими бы они ни были светлыми, чудесными, прекрасными… Не получится. Эти истории могут быть только указанием в сторону того, где сама реальность живет. Но это должна быть такая сторона, которую я должен быть способен как-то сам дойти. То есть рассказ, что: «Где-то …а вот где-то, а вот там… а сколько туда билет стоит, а сколько туда добираться, а как я там разберусь, я языка не знаю» – «Нет-нет, ты поезжай» – «Спасибо большое, я не поеду, у меня нет условий» – «Тогда извини, вся эта история не для тебя. То есть можешь слушать это как историю, но соприкоснуться с этим ты сможешь только там, там далеко за горами за лесами. Только в том случае, если ты соблюдешь все условия, если ты окажешься там, произнесешь волшебное слово: «сезам откройся» И только тогда надо будет сделать определенные ритуальные действия, и только после этого может быть…» Это все не впечатляет того, кто сегодня впервые слышит проповедь духовную христианскую. Не впечатляет. И не важно, по-русски, по-церковнославянски, есть много людей, которые говорят: «Нет не по-церковнославянски. На русский переведешь, и будет прекрасно. Будет намного понятней, все-таки будет уже получше». Я лично из своего опыта, у меня есть опыт, да, я какие-то места пытаюсь трансформировать из церковнославянского, но в основном, это я делаю в проповеди, и говорю о понятиях, которые неправильно понимаются, не о словах, которые не понятны. Ну, какая разница, там, неясыть или какая-нибудь выхухоль, или что… какие там птицы бывают. Как правильно писать: «вельблюд» или «вельбуд», или как? И что значит «во едину от суббот»? Не в этом духовная жизнь, не в этом. А вот духовная жизнь, например, в таком понятии, как страх Божий.

«Ой, кто пришел, ты посмотри, страх божий, а? Ой, иди скорее умойся, видеть тебя не могу!» Это расхожее употребление. Мы приходим в церковь и думаем, что теперь уже все представления у нас уже верные, замечательные, теперь страх Божий я знаю что такое. «Страх Божий – такой страх Божий, который, вот я сейчас приду домой, страху Божьего здесь набрался, прихожу с благоговением, а там, например, шумно. Я такого страху Божьего на них напущу, что сразу станет тихо. И таким образом, я благодать несу, как я ее понимаю, из Церкви, приношу ее в дом, и в доме тоже становится все очень благодатно. То есть там царит страх Божий сразу». Ну разве не так? Разве нет такого понимания? Еще как есть! Если быть честным, конечно, мы понимаем, что страх Божий, это совсем не такой, не обыкновенный страх. Он страх, но совсем наоборот, он такой страх, как если ты очень-очень боишься оскорбить своего отца. Вот после XX века не надо про отношения с отцами, да? Чего там только не было! Как только отцы себя не вели! Как только дети не вели себя по отношению к родителям! И там действительно был страх перед отцом. И как раз, страх Божий, который я только что описал, он часто вписывается в эту концепцию. Поэтому, объяснение: не такой страх, как обычно, не как перед дикими зверями, а как страх оскорбить отца возлюбленного, это одно и то же. Для многих людей, это одно и то же сегодня, по итогам XX века. Мы вылезли из такой мясорубки в XXI век. Выбрались. Не работают эти объяснения, они звучат на бумаге красиво, в изложении святых отцов IV-V века, X-го, выглядит все красиво, но сейчас человек глазами хлопает, и думает: «Я не понимаю, как это может мне помочь? Мне-то вы зачем все это рассказываете? Мне не надо никакого страха Божьего вашего!» – «Нет, ты не понимаешь» – «Хорошо, расскажи для чего?». И работает только одно. Это сделает тебя счастливым. Могу я сказать после своих объяснений, что такое страх Божий, или Рождество Христово «Узнай о Рождестве Христовом, узнай, Христос родился, Бог воплотился, Ангелы возвестили, слава в вышних Богу, на земле мир, в человеках благоволение!». Добрая воля пришла к людям! Воля – это и сила, и направление, приложение силы. То есть, если раньше был разброд непонятно куда бежать, куда силы прикладывать, какие рычаги дергать, И нужно ли делать хорошо, может надо пойти и сделать уже хуже, чтобы быстрее все это закончилось, пришла добрая воля к людям. И в людях поселилась эта добрая воля. И люди встретили такое свидетельство Божьей любви воплощенной на земле.

«Все хорошо, но только страх Божий-то как же? Батюшка, тоже забывать нельзя страх Божий». А вы только что обрадовались, смотрите, прямо по лицам сразу вижу. А как же без страха-то Божьего? Без страха Божьего будет не православно. Хотите быть православными, будьте любезны, принимайте. Но, все-таки, правильно сначала я сказал про истории. У нас про все есть истории. И то, что вы попытались мне засвидетельствовать, и три раза говорили «историю про историю про историю». Про детство; про то, что кажется; и про то, что кажется сейчас; казалось в детстве…. Нам тоже кажется, что мы знаем хорошо, что такое страх Божий. Нам тоже кажется, хорошо знаем, что такое православная вера. Мы все читали катехизис. И мы все знаем, кто точно не является православными, поэтому исключительным методом, мы – хорошие православные. На этом основании. Но это же – история. Я верю, что это так. Прекрасно, мне так спокойнее живется. Замечательно, но время от времени, сбоит, и я чувствую боль от отношений с ближними, от отношений с Богом, от тех минут, когда я остаюсь наедине сам с собой, я чувствую страшную боль. Тогда, что не так? Здесь истории не работают. Появляется реальность, реальный факт. «А, не надо так делать» – «Но это же по православному!» – «Но, так больно!» – «Но зато по-православному, но что делать» – «Ладно, сожму зубы, постараюсь терпеть». А кто сказал, что вот это – по-православному? А может эта история у меня возникла только что? А если очистить все от историй и начать заново? Как я сказал про Рождество Христово. Вот передо мной лежит служба. Так еще ни один текст не читал, не знаю, успеем ли подобраться или нет. Но все-таки мне кажется, что то, что я сейчас говорю, важно. Все эти истории сводятся к одному: «Рождество Христово, ангел прилетел! Он летел по небу, людям песню пел. Люди ликуйте, все торжествуйте, днесь Христово Рождество!» Есть контакт? Есть контакт. Радость? Радость. Нужно еще что-нибудь? А долго? Ну, часа три служба будет, четыре. Ну, давайте.

Я говорю это не про всех. Я лично люблю службу рождественскую, для меня с рождественской службы по-серьезному вообще началась церковная жизнь. Это была первая служба, к которой я готовился постом и молитвой. Покаянием. Я пришел в церковь в сознательном возрасте, в семнадцать лет. Я готовился; у меня с рождественской службы все началось. Я очень люблю ее. Но я говорю о тех, для кого это известие с нуля. Как поступил евангелист Марк, когда писал Евангелие для людей «с нуля», «с мороза» в Риме? Он начал сразу: «Христу тридцать лет, Он пришел креститься на Иордан от Иоанна Крестителя», и пошло дальше. Он вот эти все: «В Вифлееме иудейском во дни Ирода царя… Христос был сын того, того, того, того… тот был сын того, того…» Вот этого ничего нету, родословия. Сразу, как говорится, «быка за рога». Все, спасительный путь начался с Крещения, потому что эти люди готовятся принять крещение, им важно понимать к чему они готовятся. Им важно принять этот факт, который факт их жизни, который становится входом в новую духовную реальность. Реальность, понимаете? Поэтому им вот это – про Рождество, вот это все, обязательно читай. Евангелие от Матфея открой, первые две страницы читай стоя, чтобы не уснуть. Там будут имена, но это все очень-очень важно. Читай все равно, ты потом поймешь для чего. Этот подход тоже работает. Он работает, потому что человек учится принимать то, что он еще не понял.

Нам все кажется, что пока я не понимаю, это не имеет ценности. Но мы, ведь, много ежедневно делаем вещей, которые не понимаем. Мы много едим пищи, состав которой не понимаем. Например, говорят: очень полезны аминокислоты. «Ты поешь, полезно, тут столько аминокислот» – «А для чего они мне полезны? А есть ли аминощелочи, может быть мне аминощелочи полезнее, чем аминокислоты? Может, это чья-то история, что полезно?» Я смотрю, выглядит аппетитно, пахнет вкусно, я беру и ем. Я не понимаю, как это работает, но мне вкусно, приятно, и потом чувствую по эффекту, хорошо. Я чувствую насыщение и легкость в теле, силу мышечную. По этому эффекту я могу определить: «Во!». Нет, минуточку, я все равно не понимаю, как это? Почему это помогает? Пока я не разберусь досконально, я есть это больше не буду. Так это нужно пять лет учиться в медицинском, или на биологическом факультете надо отучиться. Буду учиться; не стану есть, пока я этого не понимаю. Да чушь! Как миленький, захочешь есть и станешь есть! Он будет есть, причмокивать, ему будет вкусно, но: «Я все равно не понимаю, как это работает!»

То есть, конечно, повторяю, какие-то непонятные места читать, и относиться к этому нормально: «Я понимаю не все. Ну, я не Бог, в конце концов, чтобы все понимать. Я не должен вообще все на свете знать». Это другая составляющая опыта человеческой жизни. Я не должен все понимать, то, что я читаю, но я и не должен все знать. Если есть 100500 томов литературы, которую можно прочитать и стать семи пядей во лбу, очень крутым ученым христианским, то это не значит, что я обязан все это знать, чтобы быть христианином. А что мне вообще нужно, чтобы стать христианином? Я, может быть, крамольную вещь скажу. Человеку, который пришел ко мне послушать, что я ему скажу о Христе, у него цель стоит – не стать христианином. «А что нужно для того, чтобы быть настоящим христианином?» – с пафосом я могу спрашивать воображаемого своего проповедуемого человека. У нас есть учителя и ученики, но сейчас вообще-то есть обучающие и обучаемые. А этот – проповедуемый. Я – проповедующий, а он – проповедуемый. И вот, говорю я проповедуемому: «А что нужно для того, чтобы ты мог стать настоящим христианином?». Он не воодушевляется, не загорается. Знаете, почему? А потому что нет у него такой цели. А какая у него цель? У вас какая цель вообще в жизни? Только по честному.

Быть счастливым – да или нет?

Как «не знаю»? Но вы же живете, это же ваша жизнь? Что вы предпочтете, чтобы жизнь была счастливой, или чтобы она была полной страданий?

Вы не уверены. Возможно, лучше – полной страданий. А почему так? Если вы выбираете жизнь полную страданий, значит для вас это важно, так ведь?