Иван Ургант: В будущем году телевизор начнет смотреть нас. Разговор с Дмитрием Быковым

И хотя он единственный в России, кого хватило на ежедневное ток-шоу — и он еще способен воспитывать детей, давать интервью и сниматься в документальных фильмах, — впечатления чрезмерности от него не возникает. Страна охотно бы его потребляла еще и по утрам. Этому стоит завидовать. Не деньгам, не узнаваемости, не таланту даже (талант иногда случается и у других) — а вот этому.

«Оказывается, в стране есть коррупция»

— Давайте не будем подводить итоги уходящего года. Ну пошлость же. Давайте лучше подумаем, чего ждать от наступающего.

— Судя по позе и интонациям, у вас крайне пессимистические ожидания.

— Я не про события, а про телевизор. Мне кажется, он находится на пороге некоторого радикального обновления, потому что так дальше нельзя.

— Ну, самое радикальное его обновление было предсказано известным — хотя кому он сейчас известен? — советским фантастом Александром Беляевым. У него был роман «Чудесное око». Кажется, вот-вот наступит время, когда и ты смотришь телевизор, и телевизор смотрит на тебя. Слухи о том, что телекамера айфона наблюдает за вами даже тогда, когда он выключен, — совершенно абсурдны, но очень убедительны. И когда мне случается брать его с собой в ванную, я его тщательно драпирую бельем, а белье ношу по возможности плотное.

— То есть это будет, прилично говоря, интерактивное телевидение?

— Будущее за ним, то есть оно уже и сейчас существует. У меня есть зрители — думаю, не меньше половины, — которые вообще телевизор не включают. Они меня наблюдают в интернете. Интернет и есть начало обмена роликами, мнениями и вообще знак того, что монополия утрачена.

— Но пока интерактивного телевидения нет, хотелось бы, понимаете, новых жанров и некоторого тематического разнообразия.

— Я с достаточной степенью уверенности могу вам сказать, что главной темой дискуссий в будущем году станет внутренняя политика. А не Украина и не Штаты. Это, собственно, уже и началось. Вообще я неплохой барометр — потому что, прежде чем стать ведущим, был благодарным зрителем. Я люблю смотреть телевизор. И больше всего мне не хватает живой дискуссии. Я скучаю по «Закрытому показу», впоследствии действительно закрытому. Мне непонятно было, как люди могут ночами с такой страстью спорить о кино — которое, заметим, почти всегда было скучнее этих споров.

— Они о нем спорили потому, что политики уже не было.

— Э, нет! Вкусовая полемика всегда отчаянней и в каком-то смысле интимней политической. И «Пресс-клуб» я смотрел с увлечением, и это тоже не были политические споры. Они были стилистические, вкусовые. И я хочу, чтобы мои дети воспитывались именно на таких дискуссиях.

— Что же будет тогда с Владимиром Соловьевым?

— Я коллег обсуждать не могу. Хотя скажу, что во времена «Процесса» — помните, где Гордон и Соловьев дискутировали, а потом менялись ролями — я себя чувствовал примерно как Киев у Булгакова, когда в нем беспрерывно сменялись власти. Это было классное телевидение. А в том, что делает Соловьев сейчас, мне интересней всего — я внимательно слежу за его инстаграмом — то, как он толкает колесо КАМАЗа, поднимает тяжести, устраивает себе дикие нагрузки, иногда в кислородной маске. Я все жду, когда он появится в студии в этой маске — разреженный воздух, он же удивительно действует! Но что касается тем — посмотрите, внутренняя политика возвращается. Включаешь телевизор, и — раз! — оказывается, коррупция есть везде в стране! Вот тебе и на! Думаю, в будущем году нас ждут сенсационные ток-шоу.

— А зачем вы жестко пошутили про только что арестованного Улюкаева? Было массовое негодование.

— Не так уж и жестко, скорее сочувственно, и не массовое негодование, а несколько статей. Я искренне желаю ему выйти, вот серьезно. Я всем, кроме отпетых злодеев, искренне желаю выйти. Я надеюсь, что в его случае разберется суд. Объективный гуманный суд.

— Ваня, я все равно работаю без диктофона.

— Но камера же следит!

— Я уберу камеру.

— Но я действительно верю, что в случае Улюкаева суд будет объективным и гуманным.