Дягилевский фестиваль. День 2 «День встреч». Встреча с Теодором Курентзисом

Просто представьте, что Теодор Курентзис сидит перед вами, а все вопросы, как назло, сразу испарились. Но почему-то ведь этот зал Фестивального клуба наполнился, а затем переполнился, выдержав даже получасовое ожидание главного гостя. И тогда он начинает говорить сам.

Все молчат и смотрят. В этой тишине Теодор особенно чётко осознаёт отвратительность звука своего голоса, исторгаемого колонками:

А можно попросить поправить звук немножко? Вчера, по-моему, было лучше (вертит микрофон в руках). Вы знаете, очень сложно говорить, когда не любишь звук своего голоса. Когда звук некрасивый хочется уйти.

Главное не звук, главное содержание, не выдерживает интеллигентная голубоглазая бабушка с первого ряда.

Фото: Мария Столярова

Звук есть содержание. Вот это разница между филологией и парафилологией: есть люди, которые интересуются глубоким замыслом, а есть люди, которые интересуются красотой. Красота сама есть глубокий замысел. Для меня звук транспорт, который перевозит нас в ту страну, в которой мы хотим существовать. Но когда пытаешься приблизиться к этой стране, в которой хочешь обитать, понимаешь, что твоя страна именно в этом транспорте. В каком-то смысле лучше репетировать, чем исполнять перед зрителем. На репетициях происходят самые большие откровения, самые важные моменты. И всё-таки мой голос невозможно изменить, да?

Подбегает прекрасная девушка в бежевом пиджаке, меняет микрофон и исчезает. Звук не тот, что вчера, но определённо лучше. Тогда Теодор продолжает:

Я не хочу вам рассказывать официальные вещи. Это не интересно. Я могу вам рассказать, как я чувствую сейчас. Буду рассказывать вам мои секреты. Каждый раз после концерта происходит очень сложная адаптация. Духовный джет-лаг. Ночью спишь плохо, а просыпаешься с депрессией. Но когда на следующий день приходишь на репетицию «Тристии», а там люди сияют, в этом есть любовь. Я сразу нашёл вдохновение. Сейчас это сладкая усталость такая.

Фото: Мария Столярова

Теодор закидывает одну ногу в мудрёном черном ботинке с красными шнурками на колено другой и после выдержанной всеми паузы продолжает:

То, что крутится в моей голове в последнее время, это что интересного может делать человек в жизни. На самом деле немного интересного. И это так, потому что мы не свободны увидеть интересное. Мы сами построили мир таким, какой он есть, заключены в собственной тюрьме. Нужно делать шаги к освобождению. Найти потерянный центр. Шагнуть туда. А какие это шаги? Для меня лично отношения с ближними. Самая основная проблема и в культуре, и в музыке люди неискренне общаются. Даже с животными. Я ловлю себя на мысли, что даже со своей собакой я говорю неискренне. Беру другой голос. Говорю слова, которые не хочу говорить. Но всё-таки говорю. Мы, как попугаи, пользуемся языком. Иногда выразительно, но внутри пусто. На самые важные слова никогда не хватает времени. Поэтому, если вы будете искренне с кем-то говорить, у вас возникнет большое напряжение. Вот это и есть первый сигнал, что вы на пути к освобождению. С другой стороны, вы встретите странную реакцию, потому что люди не привыкли слушать правду. Когда говоришь «Доброе утро» не чувствуешь ничего на слово «доброе» и ничего на слово «утро». То есть эти слова носители «ничего». А потом начинаем думать: «А почему мир такой/почему все врут/почему правды нет». Смотрите на космос там есть правда. Звёзды говорят правду. Однажды мне было плохо в самолёте, тогда, чтобы выздороветь, я делал «авто-психоанализ» искал, где я говорю правду, а где неправду. В 70 % говорю неправду, может, и больше. Вот каждое слово сопровождается жестами рук, которые будто могут ощутить мысль в самый момент её говорения.

Все молчат. Ждут чего-то. Самое интересное человек всегда говорит, когда его не просят говорить ни о чём конкретно:

Есть такая теория, что на высоких горах свободы живёт одиночество. Но я не хочу философствовать. Например, вы обидели человека три года назад. Плохо отнеслись к человеку. И внутри какая-то неловкость. Свобода это когда у вас доберутся руки до телефона и вы говорите: «Я хочу извиниться, я чувствую себя виноватым». Вот это свобода. Это и есть тот самый шаг. На самом деле я не хочу в богословие перейти. Свобода это любовь и наблюдение ближнего. Я не говорю, что достиг этого. Может быть, вы более свободны, чем я. Но я стараюсь, левая кисть Курентзиса описывает несколько диковинных спиралей, будто подхватывает волны мыслей и переправляет их дальше.

Фото: Мария Столярова

И после этого все молча сидят. Чувствуется какое-то странное притяжение вместе с замершей отстранённостью на небольшом отрезке пространства между креслом Теодора и первым рядом:

Я бы худшим врагам не пожелал быть руководителем оркестра или оперы. Очень легко превратить их в «стадо», а себя в «вожака». Не должно быть так. Мы, люди, одновременно немного боги и животные. А значит, сами выбираем, как обращаться с людьми. Пожалуй, самая сложная вещь власть. И слава богу, я чувствую, что у меня нет власти. Я её боюсь.

Вдруг интонация меняется, жесты становятся не такими зацикленными на мыслях, появляется ощущение лёгкости и естественного, но резкого перехода после высказанного главного:

Вы устали, наверное, давайте о музыке говорить.

Фото: Мария Столярова

И тут все сразу ожили, потому что дальше о музыке. Следующая часть встречи оказалась неожиданно отрывистой и расслабленной. Было много разрозненных улыбок и юмора.

Вы получили вчера вечером столько любви от зрительного зала, что оно должно было компенсировать все затраты. Переполненный театр аплодировал стоя, волнуясь, говорит одна белокурая поклонница дирижёрского мастерства Теодора.

Я не люблю репродуктировать сам себя. Я не возвращаюсь к тому, что делал много лет назад и не пытаюсь это воспроизвести. Это невозможно. Другие люди, время, энергетика, контекст, режиссёр это всё меняет, и это прекрасно. Тёплый приём? Я счастлив, если я могу что-то красивое дать, чтобы это оценили другие, но тело ощущается так, будто оно воевало с гладиаторами. Это тяжёлый процесс. Но говорю я счастливый.

На глаза Теодора падает тень, но от этого они не становятся жёстче.

Фото: Мария Столярова

Я работаю над своим перфекционизмом. Он вызывает во мне отрицательные процессы. То есть я настолько перфекционист, что довольно часто бываю в депрессии, когда что-то идёт не так. Для принятия того, что «ты просто человек, ошибки происходят, ты имеешь дело с людьми» для этого нужно очень много времени, усилий. Теоретически я могу смириться, но на деле это тяжёло.

Поза Теодора закрытая, правая рука с микрофоном утыкает кисть левой в бок, а голова вдруг становится абсолютно неподвижной на доли секунды.

Здесь целую электростанцию притащили, чтобы делать «Травиату». Вы знаете, тока не хватило в театре! В центре города. Ну, и привезли маленькую электростанцию. В общем, театр с атомной электростанцией: в городе не было никогда такого. При этом все конструкции за кулисами века XIX. Какой-то ложный аутентизм. Во всём мире нажимаешь какую-то кнопку, и опускаются декорации. А у нас руками! Даже призрак, говорят, есть в театре. Не видел. Может быть, это я.

Маэстро смеётся и спокойно пожимает правым плечом.

Фото: Мария Столярова

Это очень интересный момент. Не люблю уходить в узкий психологизм, но в XIX веке жила идея о том, что есть две категории женщин: матери и куртизанки. Тогда очень просто подходили к этому вопросу. Что интересно, в этой революционной опере Виолетта однозначно становится образом матери. Поэтому я люблю, когда Виолетта намного старше, чем Жермон. Вообще, самая интересная музыка написана между Жермоном и Виолеттой. Там вся история.

Всё это время левая рука Курентзиса будто пыталась поймать что-то очень тонкое в воздухе.

Произведение, которое мечтаю поставить «Тристан и Изольда» Вагнера. А где найти исполнителей это другой вопрос. И чтобы не было вот этого: «ОООООООООО ААААААААААА», чтобы были нормальные люди. И где это делать? Здесь, в театре, невозможно «Тристана» поставить, потому что в яму оркестр не поместится (сероглазый мужчина со второго ряда предложил сделать двухэтажную яму). Здесь нужно четырёхэтажную яму делать! [Поправляет волосы и разражается смехом].

Фото: Мария Столярова

А «Тристана» очень люблю. Это самое изумительное, сладкое, тёмное, светлое и горькое одновременно произведение. Оно не открылось до сих пор. Простому слушателю, который не читает ноты, это произведение нужно слушать не менее 80 раз. Оно закрытое. По-другому не получится отправиться в это путешествие. Вагнер закрывает его под таким замком и не впускает тебя! Но когда увидишь, что внутри. Люди на протяжении всего времени говорят, как ненавидят друг друга, а в конце оказываются способными пожертвовать своей жизнью ради любви, таким же одновременно сладким, темным, светлым и горьким одновременно голосом говорит Курентзис, снова будто закрывшись от всего.