Эссе Т.П. Мельниковой о любимой Евгении Филипповне Куниной.

“В России надо жить долго. Тогда до чего-нибудь доживёшь”, — говорил Корней Чуковский. Надо бы, наверно, занести в книгу рекордов Гиннеса тот невероятный факт, что у человека, всю жизнь занимавшегося литературой, первая книга стихов вышла только на 97-м году жизни тиражом всего одна тысяча экземпляров!

“Самое дорогое” — так называется эта книга, вышедшая ещё при жизни автора в 1994 году в издательстве “Отечество”. Её автор — Евгения Филипповна Кунина, поэт, переводчик и эссеист, ученица Брюсова и Адалис, друг Бориса Пастернака и Анастасии Цветаевой. До этого рукопись поэтического сборника 12 лет пролежала в “Советском писателе”, где её и потеряли, как это у нас принято. Тогда Миша Кунин, внучатый племянник Евгении Филипповны, собрал все стихи заново, и только благодаря спонсорам — фонду семьи Цветаевых и фонду психологической помощи, возглавляемому доктором психологических наук, профессором Владимиром Львовичем Леви, книга, наконец, увидела свет.

6 ноября 98 года Евгении Филипповне Куниной исполнилось бы 100 лет. Она умерла 18 марта 97 года. И уже после её смерти Мише Кунину вручили диплом книги рекордов “Диво” ( есть, оказывается, в России такой аналог книги рекордов Гиннеса) с таким текстом:

Евгении Филипповне Куниной, самому старому автору первой опубликованной книги.

Стихи Евгения Филипповна писала с детства. Но, окончив гимназию с золотой медалью, скрепя сердце, рвавшееся к литературе и филологии, пошла в зубоврачебную школу, которую за 16 лет до того закончила её мама. Надо было приобрести “реальное” ремесло, чтобы помочь семье.

И всё-таки юная дантистка закончила в 1924 году Московский университет, этнографо-лингвистическое отделение факультета общественных наук, где изучала французский и итальянский языки. И параллельно — Высший литературно-художественный институт имени Брюсова (ныне — Горького). Казалось бы, мечта сбылась, и все дороги в литературу открыты.

— Но умерла на сорок шестом году жизни мать, — рассказывала мне Евгения Филипповна. — Семья наша, не только её бесконечно любившая, но буквально жившая ею и материально ею поддерживаемая, пережила нечто сходное с солнечным затмением, пришедшим внезапно и безвозвратно. Затянувшимся навсегда. Меня в этом затмении спасла необходимость немедленно заменить её.

И Евгения Филипповна лечит зубы и кормит семью: безработного отца, больного брата, старую любимую няньку Василису. Врачом она была исключительным. Придумала новое обезболивающее лекарство от воспаления надкостницы. Популярность её росла, больные ехали издалека, и никому она не отказывала.

А по ночам писались и складывались в стол стихи. Переводила Роллана и Арагона, Мюссе и Шенье. Сотрудничала с журналом “Вестник иностранной литературы” и Литературной энциклопедией. Так и прометалась всю жизнь между зубами и стихами, между долгом и мечтой.

Ненужные письма, чужие стихи. Не всё ли равно в этой чёрной пустыне,Что жизнью зовётся?! Но в смене стихийСама я себя воплощаю отныне.

Сбылось — и сбываюсь! И в силах цвестиВесною, и к жатве готовиться летом.Я к людям и счастью открыла пути:Сбылась врачевательницей и поэтом.

Борис Пастернак с грустью сказал ей: — Другие, с меньшими данными, отдаются этому как призванию. Вы этого не сделали.

К столетию Пастернака в журнале “Знамя” (1990г., февраль) опубликованы воспоминания Евгении Филипповны о нём, а также подборка её стихов и её же блестящий перевод с английского мемуаров сестры поэта Жозефины Пастернак.

Анастасия Цветаева в предисловии к одному из шедевров Евгении Куниной — лирической трагедии “Франческа да Римини” ( “Новый мир”, 1992 г, №3) писала: “Знаю и ценю стихи Евгении Куниной, негодуя, что её книга годы лежит, ожидая печати. Но её “Франческа да Римини” — вещь исключительная. Вы, прочтя, согласитесь со мной. А лежит она чуть ли не полвека по совершенной инертности и пассивности автора. Помогите это исправить!”

Евгения Филипповна была верным спутником Анастасии Ивановны Цветаевой. Они закончили одну и ту же московскую частную гимназию Потоцкой (Анастасия Ивановна на четыре года раньше). А познакомились только после возвращения Цветаевой из тюрем и ссылок. В повести “Старость и молодость” писательница упоминает о семье Куниных, приютивших и обогревших её в эти тяжёлые годы: “Будь они со мной не с 66, а с 16 лет — о, как было бы мне легче. ”

Евгения Филипповна была крёстной дочерью Анастасии Ивановны. “Дочерью” не всегда послушной. Обе — творческие личности со сложными характерами — они, бывало, и спорили, и ссорились. Но их сердечная верная дружба — со встречами и расставаниями, с каждодневными звонками и открытками — выдержала все испытания и бедами, и болезнями, и славой Анастасии Ивановны. А какое искреннее участие в каждом, кто был с ними знаком! Какая неутомимая тяга к знаниям, чтению, когда глаза уже почти ничего не видят и приходится просить почитать.

Так, Анастасия Ивановна и Евгения Филипповна попросили меня однажды, когда я приехала к ним в дом творчества в Переделкино:— Прочтите нам, пожалуйста, в “Юности” повесть Марка Алданова “Святая Елена, маленький остров”.

Увлекательный текст повести изобиловал французскими и английскими вставками, которые я с трудом преодолевала, несмотря на сноски перевода. Мои внимательные слушательнмцы, чьё разностороннее дореволюционное образование недосягаемо по сравнению с нашим высшим (“мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь”) терпеливо поправляли меня. Но когда я добралась до описания расширенных сверкающих глаз Байрона, слушавшего романс “Я боюсь разговаривать с ним ночами”, произошло чудо: Анастасия Ивановна и Евгения Филипповна запели этот мелодичный старинный романс по-французски, слабыми голосами, но очень задушевно и с большим чувством..Надо было видеть их воодушевлённые, помолодевшие лица!

В последние свои дни Евгения Филипповна — совершенно слепая, передвигающаяся только с чьей-то помощью, все расспросы о её здоровье переводила в шутливое русло:

Я слепая и шатучая,Я теряю направление.Может, это признак генияПомнить, что зовут — Евгения.

Огибая каждый стул,Не кричите “Караул!”А добравшись до одра,Можете вскричать “Ура!”

Известностью Евгения Кунина, поэт милостью Божьей, не была избалована. Имея окружение из сплошных знаменитостей, она никогда не просила протежировать её. Не обивала пороги неприступных издательств, а всю жизнь довольствовалась тем, что “в её крови пылает не костёр, а солнце. И другого ей не надо”. Что ж, может быть это и есть позиция настоящего поэта, чьё назначение — петь, как жаворонок в утреннем поднебесье. Вот только жаль, что не все слышат. А скольким людям, особенно старшего поколения, она поддержала бы дух в наше невероятно суровое время подвигом перевоплощения мук старости в искромётные жизнеутверждающие строчки:

Ведь всё же не одна слезоточивостьНам старостью неведомой дана.Я даже стала словно бы счастливей,Успокоеньем внутренним полна.

Теперь мне больше ничего не надоИз жарких благ признанья и любви.Вернейшая завещана отрада —Дари добро, твори стихи — живи!

Это эссе было напечатано в журнале "Очаг"в 90-е годы. Ныне этого журнала уже нет, а жаль, хороший был журнал.