Жизнь прожить - как срок отмотать

Наверняка, не многим из­вестно, что при Центральном железнодорожном вокзале столицы есть своя тюрьма. И не какой-нибудь «обезьянник» с клопами, куда вокзальные милиционеры сажают «до вы­яснения» бомжей да цыган.

На окнах — электронно-лу­чевая система сигнализации: сунь голову в форточку или ру­ку с запиской — и в дежурке мигом сработает. В каждой ка­мере — видеонадзиратель. На­ры — побольше купейной пол­ки будут, на такие после до­проса плюхнешься, как на перину. И запах! Тот, кто сидел, знает: неприведигосподняя вонь в камерах похлеще врежет, чем табуреткой по поч­кам. А в здешних «номерах», когда затихает лязг замков и туберкулезный кашель, слыш­но урчание кондиционера.

Встретился мне в тюрьме ин­тересный зек. Из 57 прожитых лет 40 отсидел. Мужик в годах, щуплый, как лагерная пайка. Лежал он в одних портках: ко­жи не видно — сплошь татуи­ровки, шрамы да щетина. Дядь­ка буркнул гражданину на­чальнику родную статью, па­рой трухлявых осколков выда­вил улыбку, мол: «Здоров, коль не шутишь», и покорно поплел­ся в кабинет для допросов. Со стороны казалось, что этот че­ловек родился с руками за спи­ной.

Долго мы со старым вором кашляли «Примой» на привин­ченных к полу табуретках. Про всю свою жизнь незадавшуюся он выговорился.

Вырос Евгений Андреевич на Сахалине, хоть и в интелли­гентной, но непутевой семье. Отец — директор кирпичного завода, сутками стране план гнал, мамаша от безделья и одиночества запила. Поэтому, как и многих его сверстников в те жиганские 50-е, когда моло­кососу было за счастье соби­рать окурки для безногого уркагана, Женьку воспитала под­воротня. Сдружился он с осво­божденным по сталинской ам­нистии (1953 г.) уголовником Любашей. Вор молодой, но тертый: три срока, два побега. Бывало, сидят на чердаке: Любаша напильник на финку пе­ределывает да басни травит, как он на зоне у братвы в поче­те ходил. А заодно шкета по­учает, как у бати червонец из бумажника потянуть или на ма­машиной заначке чекушку сты­рить. И пошло-поехало. Сна­чала — леденец с прилавка, лифчик — с веревки, затем — ларьки, продсклады, словом, к 14 годам (а на дворе стоял 61-й) Жеку уже посадили за во­ровство.

Поначалу на зоне молодому зеку худо приходилось. Осо­бенно с кормежкой. В те вре­мена как раз режимность в ме­стах заключения вводили — обычный, усиленный, строгий и т.д. Ведь до 63-го и «политиче­ский», что по транзистору вра­жеские голоса слушал, и рецидивист-«мокрушник», не одну душу погубивший, и несчастье, которое в колхозе ведро кар­тошки толком не сперло, — все вместе один кедр валили.

Когда зеков по режимам пе­рераспределяли, в лагерях ра­бота остановилась. А это хуже расстрела: никаких тебе зара­ботков, ларьков, чаев, курева — только голый паек.

«Как сейчас вижу, — дымит ноздрями Андреич, — перед обедом дневальный приносит в барак поднос с пайками (наре­занные порции хлеба. — Авт.), я со своим куском под одеялом лежу (холодно было жутко), про Павку Корчагина читаю и мякиш пощипываю. К обеду го­нят, глядишь — под майкой од­ни лишь крошки остались. А баланду-то без хлебушка не одолеешь — назад прет. »

И лишь когда зеки охилели до того, что их качать в строю начало, в ГУЛАГе (Главное уп­равление лагерей. — Авт.) за­чесались — какой с голодного арестанта работник? Усилили питание, доходяг взялись рыбьим жиром в лазаретах от­кармливать, пооткрывали промзоны, лесосплавы, ларьки, словом, зажила зона опять. Но самыми светлыми, вспоминает Евгений, для сидячего люда выдались 70-е — середина 80-х гг. Зажрались тогда зеки до того, что перестали на завт­рак ходить — лучше подрыхнуть лишних полчаса. Еще бы: у каждого в тумбочке — халва из ларька, варенье, масло, мо­локо. В столовую разве что не­сколько продувшихся в карты зеков приплетутся, жирную плеву с котлов соберут в свои тарелки, переведут харч и об­ратно в барак.

«Я помню тот Ванинский порт, как шли мы по трапу на борт. »

В 1970 г. воровская судьба забросила Жеку в знаменитый порт Ванино — всесоюзную арестантскую пересылку. То еще местечко.

На дворе от холода овчарки не лают, а из трюмов выгоняют тысячи зеков. Серое стадо растягивается по улице Порто­вой, конвоиры прикладами ровняют колонны. По четной и нечетной стороне Портовой — одни зоны. Причем, про­зрачные: стены и ворота из колючки, потолки, коридоры, предзонники — тоже терно­вые. Иной раз на Ванинской пересылке в ожидании этапов скоплялось до полумиллиона осужденных. А дальше — на отсидку: Колыма, Чукотка, Са­халин.

В 76-м Андреич подался на родину отца — в Винницкую область. Встретилась ему там девушка с черными глазами и «фигурой, как у артистки». В душу она запала парню — прям беда. «А что?» — мозго­вал Женька, — руки не кри­вые, пойду работать, глядишь, и у нас, как у людей жизнь за­ладится». Она бы и заладилась

— Евгений отцовскую избу перекрыл, устроился на завод, воровать перестал, да только не хозяйка ему попалась, а «мурка с малины». Вор с фин­кой в кармане и столом в рес­торане ей нужен был, а не сварщик с получкой. Одним словом, снюхался Женька с винницкой братвой: раз пошел на дело и.

Вор менту не друг

На крытой тюрьме г. Златоус зеки с голодухи в карты на кровь играли! Проигравший спускал с вены стакан крас­ненькой, а сокамерники — креста на них не было — под­жаривали ее и жрали. Но, к счастью, большинство аре­стантов «крытки», даже «сидя на фунте» (получая в сутки 450 г хлеба и миску баланды. — Авт.), оставались людьми и с кровоедами поступали. как с бешеными псами.

В лазарете златоусской тюрьмы Женька хворал вме­сте с «глухарем». Для их брата «глухарь» — это почти святой человек, 25 лет безвылазно просидевший в режиме ТЗ (тюремного заключения. — Авт.). Там же, на «крытке» в Златоусе, Андреич познако­мился с Бриллиантом и Кор­жом — жрецами «тюремного храма». Вася Корж, кстати, Женин земляк из Владивосто­ка, сколько жил, столько во­ровал. И сидел. Говорили, что он большую часть наворован­ного, как и положено, в «общак» сдавал. В середине 90-х гг. Васю Коржа — уже старую рухлядь — братва пристроила в Донецке дожи­вать. А в 1996-м вор помер.

За честь для Евгения было сидеть в одной тюрьме с Брил­лиантом. В миру — Владимир Бабушкин, один из основате­лей босяцкой формации воров в Союзе, он не сломался даже в 50-е, когда Хрущев кинул клич перековать всех жуликов на честных людей! В зонах во­ров-авторитетов сватали к «машкам» (пассивным гомосе­ксуалистам. — Авт.), на рабо­ту пристраивали возле нужни­ков и помойных ям. Но Брил­лиант на сотрудничество с ла­герной администрацией не по­шел. Стоит сказать, одну из за­поведей воровского кодекса: «никаких контактов с властя­ми», придумала хоть и шаль­ная, но мудрая голова. Ворам ментов нужно видеть только сквозь прицел или решетку. И не от лютой ненависти. Жули­ки еще тогда — при чекистах, сапогах «в гармошку» и Лень­ке Пантелееве поняли: если вор подаст милиционеру руку без наручника, жди беды, по их понятиям — беспредела. И дождались. Начальник райуправления милиции с глав­ным бандитом в кумовьях хо­дят, через забор живут. А про­стому человеку с разбитой мордой или вспоротым ко­шельком теперь и пожаловать­ся некому.

. Уже когда охранник в углу камеры деликатно забренчал ключами и я взялся вытряхи­вать Евгению остатки папирос и бутербродов, как-то взгруст­нулось: если бы все преступ­ники были такими, как Андре­ич! Такие не продают своих и не покупают ментов. Воруй — с того и живи, но, чтобы наси­лие, — да отсохнут руки!