Прочитайте онлайн Колдовские чары | Часть 4

Анжела не видела черного жеребца целых две недели, поэтому, когда это великолепное животное вновь появилось на дороге возле ручья, она вся затрепетала от ожидания. Но увы, в это утро к дому легкой рысцой на своей любимой лошади приближался дядя Этьен.

— Доброе утро, Анжела, — весело крикнул он ей, стоявшей на галерее, бросив поводья Оюме, который, срезав угол, подскочил и опередил грума. — Не найдется ли у тебя чашечки кофе для странствующего всадника?

— Для вас всегда найдется, дядюшка. — Она кивнула молодому лакею, который тут же появился, широко улыбаясь, в углу галереи, чтобы осведомиться, чего желает господин Этьен.

Этьен нарочито медленно поднялся по лестнице.

— Я приехал сюда, чтобы сообщить тебе одну новость, так как ты нас больше не навещаешь, — съязвил он.

Анжела не посещала Беллемонт с той поры, когда Клотильда отказалась выпить с ней чашку кофе — в тот день, когда она хотела объяснить ей все по поводу компрометирующего ее присутствия Филиппа ее поместье. "Может, со временем душевная рана Клотильды заживет", — думала она, но сейчас она не могла объяснить даже самой себе, почему она потеряла голову во второй раз, как не могла она отрешиться от грызущего ее сердце ощущения вины. Отчаянное положение Клотильды сильно ее расстраивало.

— Я так занята. Пытаюсь определить лучшее время для рубки тростника, — защищалась она, как могла. — Теперь я должна ежедневно уделять этому вопросу все свое внимание.

— Все это отговорки, — недовольно пробурчал он. — Женщина всегда отыщет благовидный предлог. Но стоит ей только определить, что ей действительно нужно, она стремится заполучить это даже не сегодня, а еще позавчера.

— На самом деле? Какая же новость вас так беспокоит? — осторожно поинтересовалась Анжела.

— Разве я сказал, что я чем-то недоволен? Просто я поражен женским непостоянством.

Он устроился поудобнее на стуле возле маленького столика на галерее Анжелы.

— Речь идет, само собой разумеется, о свадьбе Клотильды.

Удивительно болезненное беспокойство охватило Анжелу, но она молчала, ожидая, что он скажет ей дальше.

— Мы с Астрид считали, что маркиз вот-вот сделает ей предложение, Клотильда очень им увлеклась. Но теперь, судя по всему, она без ума от месье Беллами. Астрид утверждает, что между ней и Филиппом произошла обычная для возлюбленных ссора.

Осекшись, он вопросительно поглядел на нее. Его лукавые глаза сверлили ее из-под седых бровей.

Она отвела взгляд в сторону, чтобы скрыть от него свое просто шокирующее облегчение.

— Клотильда ничего не говорила мне о… ссоре с месье маркизом, дядюшка.

— Не говорила? Может, тебе известно, что он уехал из Беллемонта?

Она отрицательно покачала головой.

— Он вернулся в дом своего родственника, месье Графу, мэра Нового Орлеана… — Помолчав, он бросил на нее испытующий взгляд и, не дождавшись ответа, продолжал: — Несколько дней назад произошло одно весьма любопытное событие. Филипп приехал из Нового Орлеана, не для того, чтобы навестить Клотильду, а чтобы обсудить сложившуюся ситуацию со мной. По его словам, он прибыл для того, чтобы добиваться твоей руки.

Анжела, глубоко вздохнув, процедила сквозь зубы:

Стоило ли ей рассказать дяде Этьену о том, почему, по ее мнению, Клотильде не следовало выходить замуж за Филиппа де ля Эглиза? Кровь прилила к ее лицу при мысли о том, какими словами могла бы она воспользоваться, чтобы описать дяде тот немыслимый инцидент, произошедший на галерее ее дома в ту ночь, когда состоялся бал? Теперь ее беспокоило только одно, — каким образом объяснить ему, что она позволила Филиппу поцеловать себя еще раз, и ее постыдный поступок заметила Клотильда!

— Я с удовольствием выпью кофе, — сказал дядя Этьен, словно напоминая ей о ее обязанностях хозяйки, — а ты тем временем скажешь мне, возобладал ли у тебя в голове здравый смысл и не собираешься ли ты вступить в брак, как это делают все нормальные люди.

Склонившись над столиком, она налила ему полчашки густой темной жидкости, мысленно рассуждая о том, во что можно посвятить своего дядюшку.

— Принеси-ка мне немного брэнди, — сказал он приказным тоном. — Хочется отведать этого напитка в твоем доме.

— Вам не нравится мой кофе, дядя?

— Не увиливай от ответа, дорогая. Так намерена ли ты выйти за маркиза или нет? — Затем задумчиво добавил: — Неплохо иметь такого родственника в семье.

— Я думала, что вы меня лучше знаете!

— Не уверен, — ответил дядя. — Я был готов побиться об заклад на своего черного жеребца, что наша Клотильда влюбилась в Филиппа де ля Эглиза. Так нет! Теперь она должна остановить свой выбор на этом американском купце. — Он вздохнул. — Очень жаль. Мне доставляли большое удовольствие беседы с маркизом.

Анжела все еще колебалась, "прокручивая" полученную информацию в своем мозгу. Разве могла Клотильда так быстро влюбиться в месье Беллами? Может, она была только ослеплена блеском титула Филиппа и его манерами, так ценимыми в Старом Свете? Нет, не может быть, подумала она. Она не могла в ней так ошибаться.

— Месье Беллами — очень воспитанный, светский человек, и, мне кажется, ему очень нравится Клотильда, — весьма осторожно заметила она. — Вы, вероятно, поняли, почему они не разлучались у меня на балу?

— Разве это достаточная причина, чтобы выходить за него замуж? — резко возразил дядя.

— Он превосходно говорит по-французски.

— Да, это его козырь, — согласился дядя Этьен.

Взяв в руки хрустальный графин для брэнди, он налил себе в чашку солидную порцию.

Анжела хранила молчание. Она опасалась, что принятое Клотильдой решение выйти замуж за месье Беллами означаю ее полное отчаяние и что ее кузине предстояло жить в браке без любви. Но она не хотела открывать дяде глаза на свои личные дурные предчувствия по поводу предстоящего бракосочетания.

— В настоящий момент я занимаюсь проверкой прошлого месье Беллами, — наконец вымолвил дядя. — Он предоставил мне необходимое свидетельство о крещении от Балтиморской епархии. — Он снова вздохнул. — Я дал обещание Астрид, что не стану силой навязывать Клотильде брак не по ее выбору, но я никогда не предполагал, что у меня будет зять — американец.

Анжелу покоробил его презрительный тон.

— Месье Беллами — представитель совершенно иной категории в сравнении с теми переселенцами, которые гоняют плоскодонки вниз по реке, — напомнила она своему дяде.

Проигнорировав эту неубедительную рекомендацию, Этьен опорожнил чашку и встал.

— Ну, мне казалось, я должен был тебе сообщить об этом перед тем, как к тебе приедет Клотильда. Она наверняка попросит тебя быть свидетельницей.

Вспоминая их последнюю встречу, Анжела не была в этом уверена. Тем не менее она сказала:

— Я буду очень рада. — Менее искренним тоном Анжела добавила: — Может, она просветит меня в отношении резкой перемены в своих сантиментах.

— Будем надеяться, — ответил дядя и, дав знак груму привести своего жеребца, стал тяжело спускаться по ступеням вниз.

Но случилось так, что Анжела встретилась с Филиппом еще до визита Клотильды. Это произошло через несколько дней после посещения ее дядюшкой. Непроницаемая пелена насыщенных влагой облаков создавали эффект парилки, атмосфера как бы спрессовалась и, в свою очередь, начала давить на ручей и на болото, а также на расположенные между ними участки обрабатываемой земли. Ни один порыв даже слабого ветерка не шевелил свисавшие с деревьев бороды мха, птицы умолкли. С трудом дышалось, и все в доме передвигались неуверенно, словно вязли в густой тростниковой патоке.

Из-за такой погоды Анжела чувствовала себя отяжелевшей, какой-то раздутой, словно внутри нее скопились силы, которые готовы были вот-вот вырваться наружу, вылиться из нее, как проливаются ливнем облака, в которых скопилось слишком много влаги.

Один из слуг предупредил ее о приближении к дому посетителя — какой-то джентльмен подъезжал в карете. Она вышла из кабинета отца, где мирно дремала над статьей о руководстве по выращиванию сахарного тростника, на галерею, чтобы посмотреть, кто это собрался нанести ей визит в такой день, который, по сути, был предназначен только для дрёмы. Это была карета, взятая на прокат. Возницей был пожилой чернокожий человек, лысая голова которого была покрыта седоватым пушком.

Оглушающий грохот дождя у нее над головой на нависающей над галереей крыше не мог отвлечь ее внимания от кучера, который, резко повернув упряжку из пары лошадей, подкатил к лестнице.

Темные тучи, которые угрожающе надвигались со стороны Мексиканского залива весь день, наконец разверзлись и пролились ливнем со свойственной тропикам неожиданностью. Не веря собственным глазам, Анжела из своего укрытия наблюдала за этой \ сценой. Из коляски выпрыгнул Филипп де ля Эглиз и помчался через непроницаемую стену дождя вверх по лестнице прямо к ней.

Он снял свою мокрую шляпу. Струйки воды катились по его гладким щекам, но через его мокрые ресницы она разглядела, что глаза Филиппа светятся от обожания, и это избавило ее от оцепенения, заставило ощутить себя, помимо своей воли, красивой, желанной женщиной, хотя его злоупотребление ее гостеприимством раздражало и бесило Анжелу. Охвативший ее в эту минуту гнев на непрошеное вторжение вызвал новый бурный приток энергии.

Она холодно с ним поздоровалась.

— Очевидно, месье, вы запамятовали, что двери "Колдовства" для вас навсегда закрыты?

— Даже в такой ливень, мадемуазель? — спросил он с улыбкой.

— Очень удобный предлог, чтобы достигнуть своей цели, не так ли? — усмехнулась Анжела.

Филиппу очень нравились ее раскрасневшиеся щеки, ее воодушевленный ответ.

— Значит, вам известна цель моего визита?

— Я знаю, что вы говорили обо мне с месье Роже, и считаю такое поведение грубым и непристойным, так как я не поощряю ваших ухаживаний.

— Я не совершил грубой ошибки и не просил у него вашей руки, — заверил он ее. — Просто я хотел проинформировать вашего дядю о своих намерениях.

В его глазах мерцали веселые огоньки. Заметив в ее облике отблески предстоящей эмоциональной грозы, Филипп поспешил добавить:

— Я считал своей обязанностью поступить подобным образом, так как вы сообщили мне о том, что его дочь связывает с моим именем определенные надежды.

— О, какой же вы бесстыдник! — воскликнула она. — Клотильда вовремя избавилась от вас!

— Вы очень плохого мнения обо мне, мадемуазель. Защищая себя, должен признаться, что, как я ни старался, но все же не мог долго находиться вдалеке от вашего поместья. И вы настолько гостеприимны, что не осмелитесь выставить меня на улицу в такую бурю.

Он явно бросал ей вызов, и его слова вновь привлекли ее внимание к грохоту дождя по крыше галереи. Вода стекала с карниза, и через ее прозрачную пелену она различала размытое изображение кареты. Ее грум, опасливо пристроившись на ее подножке, быстро направил экипаж за угол дома к конюшне. Кипя негодованием, испытывая смешанное чувство гнева и дошедшее до предельной черты возбуждение, Анжела, пожав плечами, повела его в гостиную.

— Что вам подать, месье, кофе или брэнди?

Она, конечно, получила бы огромное удовольствие, позволив себе взорваться, но она не осмеливалась продемонстрировать ему, что даже простое появление Филиппа де ля Эглиз у нее на глазах могло нарушить ее духовное равновесие.

Он передал свою мокрую шляпу слуге, который подал ему полотенце. Взяв его, Филипп прошел мимо нее в гостиную. Он вытирал лицо, не спуская своих хорошо разбирающихся в красоте глаз с ее хрупкой фигурки, — от его внимания не ускользнул ни румянец на ее щеках, ни слабая дрожь руки, когда она подняла ее, чтобы потянуть за ленту звонка.

Филипп анализировал все эти признаки как настоящий эксперт. У него перехватило дыхание, когда он увидел прекрасный изгиб ее грудей, открывшийся взору, когда она подняла руку. Он восхищался ее гордым притворством, ее старанием сохранять контроль над собой, хотя про себя уже вынашивал замыслы, каким образом лишить ее защиты.

Под этой маской гордыни Анжела оставалась легко ранимой, тем более что она даже не осознавала, насколько уязвимой она была на самом деле. Филипп заметил ее бешеный гнев при его предположении, что она не девственница, и это его предположение она приняла как вызов, но он ощущал, что, несмотря на всю свою зрелость и свой практичный ум, она не догадывалась о своей незаурядной чувственности.

"Я должен овладеть ею", — подумал он.

Он вернул полотенце слуге, который, опустившись на колени, тщательно вытер лужицы на полу, оставшиеся от его размокших на дожде сапог. Вернулся лакей с подносом, на котором стоял кофейный сервиз. Анжела, сидя на спаренном стуле, обитом камчатной тканью, разливала кофе. Филипп поставил свою чашку на мраморную каминную плиту.

"Что-то сердце у нее слишком сильно бьется", — подумала Анжела.

Стоя там, возле камина, он казался весьма привлекательным. Из-за своего высокого роста он выглядит обманчиво хрупким. Появившееся вновь в его глазах и на продолговатом овальном лице меланхолическое выражение говорило о романтической иллюзии любви, которая, как потом выяснила ее кузина, могло оказаться абсолютно ложным. Она пыталась собраться с силами, чтобы заставить свое сердце не поддаваться его соблазнительным чарам.

— Не нанесет ли вред этот ливень вашим экспериментальным полям?

Она была удивлена его вопросом:

— С ними ничего не случится, только если он не будет очень затяжным.

Несмотря на вызываемое общением с Филиппом раздражение, черты ее сосредоточенного, напряженного лица, вдруг расправились от удовольствия, и она добавила:

— Мне даже кажется, что тростник будет быстрее расти в такую погоду.

— У вас, вероятно, есть природная тяга к земле, да?

— Разве вас это удивляет, месье?

Он не сразу ей ответил, размышляя о своей земле, которая принадлежала ему по праву рождения.

— Поместье моего отца, которое перешло бы ко мне по наследству, если бы только не революция, сильно отличается от вашей земли, мадемуазель Анжела, но я люблю его точно так же, как вы любите свое "Колдовство".

Сердце у нее дрогнуло в ответ на проявление столь очевидной искренности. Ее собственные родители, которых революция заставила бежать с земель своих предков, земель, сильно отличающихся от тех, что они кашли в Новом Свете, в результате получили такую глубокую душевную рану, которую она в то время не могла по достоинству оценить, так как была совсем еще ребенком. Маркиза тоже увезли в чужую страну, но он был достаточно взрослым, чтобы до конца осознать всю горечь постигшей его утраты.

— Весьма печально потерять дом, если земля, на которой он стоит, составляет вашу плоть и кровь, месье.

Он бросил на нее теплый, понимающий взгляд.

— Боль от этой незаживающей раны свела в могилу моего отца. Всю оставшуюся жизнь он мечтал о том, как вернуть свои поместья. Теперь в память о нем я мечтаю сделать то же самое.

Анжела покачала головой, выражая этим жестом смешанное чувство жалости и пренебрежения.

— Тысячи эмигрантов мечтают о том же, что и вы, месье, но разве революционное правительство не распродало все принадлежавшие роялистам, а потом конфискованные земли?

— Только некоторые, далеко не все. Многие дома и поместья, включая и мои собственные, стоят до сих пор пустыми, а их окна и двери забиты досками, и на них красуется надпись "Государственная собственность".

— Откуда вам знать, что вы один из таких?

— Эмигрантам в Лондоне удавалось получать нужную информацию из Парижа даже во время войны между Англией и Францией. Теперь, конечно, здесь, в Луизиане, это гораздо сложнее. — Взгляд у него посветлел. — "Сан-Суси" находится к юго-востоку от Парижа и окружено садами и виноградниками. Если бы оно было поближе к Парижу, его давно бы продали. Мой отец считал, что до тех пор, пока не явился новый владелец, для старого еще не умерла надежда.

Лицо его еще больше обмякло, в глазах, казалось, промелькнули воспоминания о детстве.

— Вам бы очень понравился мой шато, уверяю вас. Он просто очарователен.

Анжела все больше ощущала, что ее влечет к Филиппу, несмотря на подозрительность и недоверие.

— Если я потеряю "Колдовство", я просто умру, — сказала она.

В его глазах отразилось понимание, и он сказал:

— Вот почему вы решили никогда не выходить замуж.

Анжела снова напряглась. Как ловко он подвел беседу к вопросу о женитьбе!

— Хорошо, я скажу вам, месье, чтобы вы впредь не задавали мне подобных вопросов. Выйдя замуж, я становлюсь бессильной перед законом и не смогу воспрепятствовать своему супругу либо продать "Колдовство", либо даже проиграть его в карты, как это сделал один из приятелей отца. Такого я не в силах перенести.

— Человек, любящий свой дом, не может поступить таким образом. В равной степени так не может поступить и человек, который любит вас. Но я понимаю ваше беспокойство.

— На самом деле? Да разве может мужчина это на самом деле понять?

— Наши принятые при старом режиме законы не отличались справедливостью по отношению к женщинам, — признался он. — Но революция, разрушив монархию Бурбонов, принесла равенство женщинам Франции. Француз отныне не имеет права распоряжаться собственностью своей жены или ребенка под страхом наказания. Не имеет он больше неограниченных прав и не может распоряжаться жизнью ни одной, ни другого.

— Ваша революция, месье, не получила особого резонанса здесь. Не забывайте, что этими территориями управляла Испания, которая не поощряет особую самостоятельность женщины. Не знаю, как изменится наше положение в обществе при Наполеоне Бонапарте. К сожалению, теперь, когда мы снова стали французской колонией, любой принятый Наполеоном закон автоматически будет распространяться и на Новый Орлеан.

Он вопросительно поднял густые брови:

— Судя по всему, вы неплохо обо всем информированы, мадемуазель. Вы с вашим дядей, выходит, сторонники революции?

— А вы, месье, — резко парировала она, — были бы рады вновь вернуть на трон Бурбонов, не так ли? Между прочим, вы случайно не их близкий родственник?

Его лицо помрачнело:

— Вы делаете поспешные выводы, мой ангел.

Ее сердце встрепенулось от неожиданно овладевшего ею приступа гнева из-за того, что он превратил в ласковое прозвище ее имя, но он притворился, что не заметил ее враждебной реакции.

— В настоящий момент я поддерживаю Наполеона, — сказал Филипп, потягивая кофе. — Он был нужен Франции, чтобы покончить с выкрутасами позорной революционной Директории, чтобы стабилизировать обстановку в государстве. И он достаточно умный человек, чтобы понять, что для этого необходимо вернуть на родину эмигрантов. Само собой, я считаю его лишь временной панацеей для Франции. После того, как он восстановит порядок, может возникнуть, например, конституционная монархия, на манер той, которая существует в Англии…

— Мой дядя говорит, что Бонапарт — человек с большими амбициями, — осторожно возразила Анжела.

— Я бы помог ему добиться осуществления его амбиций, чтобы тем самым реализовать свои.

— Это замечание оппортуниста.

Он снова засмеялся.

Она внимательно его разглядывала. Дядюшка Этьен с яростью прореагировал на избрание Наполеона Первым консулом и на войны экспансионистского характера, которые под его командованием начала Франция.

Филипп подошел к ней и поставил свою чашку на поднос.

— Довольно! Давайте поговорим о нашем будущем, а не о грядущем для Бонапарта.

Она снова вся напряглась.

— У нас с вами, месье, нет никакого будущего.

— Нет? — Он сел рядом с ней на спаренный стул, взял у нее из обмякших пальцев чашечку и поставил ее на поднос рядом со своей.

— Позвольте мне рассказать, каким я его себе представляю.

Ее пальцы задрожали при этих словах. Он сидел так близко от нее, что она ощущала его чары, словно какую-то давящую на нее мощную силу.

Она попыталась отодвинуться от него, но он крепко держал ее за руку. Его темные глаза светились нежностью.

— И я буду любить вас и ласкать вас так, как вы о том мечтаете, — мягко сказал он. — Я буду любить вас при солнечном и при лунном свете, даже под звездным безлунным небом. Я буду обожать, как божество, ваши прекрасные груди, ласкать их руками и губами…

— Боже, что вы говорите, месье! Как можно соблазнить меня одними словами!

Она, вырвав с силой руку, так стремительно встала, что чуть не уронила на пол поднос. Сердце у нее билось в бешеном ритме.

— Слишком много на себя берете! Я вынуждена попросить вас покинуть меня, независимо от того, какая погода на дворе, — буря или даже ураган!

Он тоже поднялся.

— Постарайтесь быть со мной честной, Анжела. Я почувствовал снедающую вас страсть, и я знаю, что вас влечет ко мне. Весь этот маскарад, все ваши старания занять место отца — лишь игра, в которую вам нравится играть.

— Нет, это не игра! — резко бросила она. — Вы считаете, что если я занимаюсь своими плантациями, то я пытаюсь выдавать себя за мужчину? Если вы так думаете, то у вас просто гипертрофировано самомнение!

Протянув руки, он обнял ее и крепко прижал к груди. Когда ей в нос ударил терпкий аромат его белья, когда она почувствовала, как сильно бьется у него сердце, выдавая охватившее его возбуждение, она вдруг почувствовала, как тают все ее враждебные чувства к нему. Плавая в сладостном экстазе от поцелуя к поцелую, она лишь дивилась, как тепло, как надежно быть в его объятиях, и как ей будет холодно и одиноко, если эта мягкая цепь его рук разорвется. Могла ли Клотильда вообразить себе такую богатую гамму ощущений любви и тревоги, когда ожидала от него предложения, подумала Анжела. Но какими хрупкими оказались мечты Клотильды!

Почувствовав ее податливость, Филипп оторвал от нее губы и прошептал:

— Даже если мы поженимся, мы все равно останемся страстными любовниками, Анжела, и ты всегда будешь в моих объятиях вот как сейчас.

Он снова поцеловал ее и сказал:

— Я буду тебя ценить и лелеять…

— Вы мечтатель, месье, — резко возразила она, — если все еще думаете, что я передам свою жизнь и свою собственность в ваши руки.

Филипп оттолкнул ее от себя, и она тут же ощутила силу его внезапного гнева. Все было точно так, как и в то утро, когда дядюшка Этьен хотел наказать ее за безрассудную гонку.

— Мадемуазель, я далеко не дурак! — На его лице у нее над головой появилось безумное выражение, — Неужели вы считаете, что я хочу на вас жениться, только для того чтобы завладеть вашими плантациями? Для чего мне нужны ваши болота, ваш захудалый индиго и сахарный тростник? Я хочу только одного — вернуть свои поместья, свои виноградники, свои сады! Вот моя цель, и я этого обязательно добьюсь.

— Тогда нам нечего предложить друг другу…

— Кроме любви, Анжела, но я начинаю понимать, что ты неспособна любить.

— Как вы смеете говорить мне такое? — закричала она. — Вы, который сначала занимался любовью с моей кузиной, а теперь вот пытается разбить и мое сердце? — Вырвавшись из его жестких объятий, она сказала: — Дождь почти перестал, месье. Я прикажу подать вашу карету.

С природным высокомерием человека королевских кровей, он ответил:

— Но я еще не готов к отъезду, мадемуазель.

— Должна ли я позвать своих слуг и попросить их выставить вас отсюда?

Он гордо вскинул голову и абсолютно спокойным тоном сказал:

— Если только ваш дворецкий осмелится дотронуться до меня, я его убью.

— Если вы только прикоснетесь ко мне, маркиз, — отпарировала Анжела, — то вам придется либо убить его, либо он убьет вас.

Они довольно долго стояли, бросая друг на друга гневные взоры. Затем Филипп грубо схватил Анжелу за руки снова и, не давая ей возможности закричать, наградил ее таким поцелуем, которого ей прежде никогда не приходилось испытывать, — его язык проник ей глубоко в рот с шокирующей интимностью, вызвав у нее такое возбуждение, которое она хотя и порицала в душе, но никак не могла скрыть.

Испытывая сладостное чувство триумфа, Филипп так же резко, как привлек ее к себе, оттолкнул ее от себя, мягко приговаривая:

— Вы вовсе не желаете меня убивать, мой ангел. Вспомните обо мне сегодня ночью.

Она была не в силах даже дотянуться до ленты звонка. Она стояла как вкопанная на том месте, где он ее оставил, возле столика с кофейным прибором, а Филипп размашистым шагом вышел на галерею, повелительным тоном крикнул, чтобы ему подавали экипаж. Молодой лакей появился в проеме двери с вопросительным выражением на лице.

— Отнеси месье маркизу его шляпу, затем приди и унеси поднос.

— Слушаюсь, мамзель. — Чернокожий слуга минуту поколебался. — Вода в ручье сильно поднялась, мамзель, она заливает дорогу.

— Месье хочет немедленно уехать, — повторила она равнодушно и отправилась в кабинет отца.

Анжела пыталась сосредоточиться на раскрытой книге, но ее глаза ничего не видели перед собой, все ее тело, казалось, задрожало еще больше, когда она услышала топот копыт и скрип колес кареты, остановившейся возле лестницы. Потом она услышала, как под колесами на дорожке заскрипел песок. Филипп уезжал.

Часа через полтора она услыхала удивленные, отчаянные крики и вышла из кабинета, чтобы посмотреть, что происходит. Какой-то по уши забрызганный грязью человек шел по дорожке между двумя рядами дубов по направлению к дому, ведя за собой лошадь. Через несколько минут, когда он подошел поближе, Анжела узнала в нем кучера Филиппа.

Двое слуг побежали ему навстречу. Когда он подошел к дому, Анжела, перегнувшись через перила, крикнула ему:

— А где ваш господин?

— Он мне не господин, мамзель. Я один из свободных цветных людей. Сегодня утром месье нанял мою карету, которая в данный момент увязла в грязи на дороге, скрывшейся под двумя футами воды.

— А где сам месье? — спросила она.

— Ну, я посоветовал ему оставаться в карете, а сам решил вернуться назад, чтобы попросить помощи. Нужны сильные люди.

Она чуть было не задохнулась от возмущения.

— И вы оставили его там, на дороге, а вода тем временем заливает карету?

— Если вода поднимется еще выше, он может переждать и на крыше, разве не так? Мои лошади не привыкли к верховой езде. Как-никак они только приучены ходить в упряжке, — сказал кучер с чувством собственного достоинства. — Как видите, мамзель, меня выбросило с козел, но все же я сумел выбраться. Я прошел по этой ужасной грязи на своих двоих, а месье сидит там и ждет.

Позвав Дюваля, Анжела распорядилась послать Жюля к увязшей в грязи карете с лошадью, чтобы доставить месье маркиза в "Колдовство".

— Вероятно, месье захочет провести здесь ночь, — сказала она, — но я не намерена его принимать. Приготовьте для него ванну и смену белья, можете подыскать что-нибудь подходящее для него в шкафу отца. Там наверняка что-то есть. Поместите его в спальне отца и найдите место для ночлега в невольничьем квартале для кучера. После того как кончится ливень, отправьте к карете нескольких рабов.

Потом она позвонила Мими, приказав ей приготовить обед для месье и накрыть стол в столовой. Свой обед она велела ей принести в ее комнату на подносе. Уладив все дела, она вернулась к себе, убеждая себя в том, что этот удивительно дождливый день и жара стали причиной такой сильной головной боли.

Когда Анжела поднималась по лестнице, ее охватило какое-то паническое чувство; ей казалось, что она похожа на листок, несущийся по поверхности разбушевавшейся реки. Его бешено влекло течение все время до тех пор, пока он не канул в водовороте.

Судьба была настроена против нее. Филипп возвращался в "Колдовство", и на сей раз она уже не могла его выставить.